с сопок. Все жители деревни попрятались в подполья. Ганьку и Настю с Фроськой кое-как перенесли в пахнущее плесенью подполье, уложили на потник среди картофеля и вилков капусты, накрыв стегаными одеялами. Утром оказалось, что прилетевшими с сопок пулями у них разбило в окнах два стекла, а в стайке ранило телку, которую пришлось прирезать. На рассвете белые ушли из деревни, и в нее вступили два партизанских полка. А в полдень белые снова выбили их, обстреляв деревню из орудий. В деревне сгорело три избы, были убиты снарядами у себя в подпольях две семьи, состоявшие из одиннадцати человек.
Белых в этот раз было так много, что целый взвод продрогнувших на лютой стуже солдат, одетых в валенки и японские полушубки, набился в кухню Середкиных. До вечера солдаты спали в кухне вповалку, обняв свои винтовки с торчащими во все стороны штыками.
Когда они отоспались и согрелись, Федор Михайлович сказал им:
– У нас же, ребята, заразная хворь в дому. Это, скорее всего, тиф. А с ним шутки плохи, в два счета можно заразиться и ноги протянуть.
– Черт с ним, с тифом, – отвечал на это белобрысый, жестоко простуженный солдат с обмороженными щеками. – Лучше тиф подцепить и в лазарет угодить. Там еще хоть какие-то шансы будут. А тут или замерзнешь, или под пулю угодишь. У партизан такие стрелки, что бьют нашего брата на выбор. Сегодня они с одной сопки у нас в роте всех офицеров перещелкали.
– А вы бы взяли да и того… – завел было Федор Михайлович, но испугался и оборвал себя на полуслове.
– Что – того? На что ты намекаешь, старик? – немедленно прицепился к нему унтер-офицер с толстым усатым лицом.
– Да ничего особенного, – попробовал вывернуться Федор Михайлович. – Просто я хотел сказать, что сидели бы вы лучше в тепле, пока такие морозы стоят. Красные никуда от вас не денутся, вы и летом их успеете побить.
– Завилял, папаша! – усмехнулся унтер. – Думал об одном, а теперь другое плетешь… Ты смотри, шибко язык не распускай. А то раз – два и… В общем, сам знаешь, до чего дурной язык доводит.
– Да ведь я это, жалеючи вас, ляпнул. Ничего худого я, ей-богу, не думал.
– Ну раз не думал, тогда замнем для ясности, – сказал унтер. – Прикажи-ка ты лучше, отец, своим бабам горячим чаем нас напоить. Для красных-то, наверное, без напоминания самовар ставишь и закуску готовишь?
– А мне все едино, что красные, что белые. Чаем всех пою, а об еде вы сами соображайте. Всех вас не накормишь, на всех не угодишь, – сказал Федор Михайлович и поспешил убраться от въедливого унтера.
Вечером пришли к Середкиным два каких-то офицера. Они обругали унтера и приказали ему убраться с солдатами на другую квартиру. Белобрысый солдат, уходя, шепнул Федору Михайловичу:
– Ну, папаша, если наградил меня бог тифом, буду только рад. Лучше уж помереть, чем этак-то мучиться и со своими воевать.
– Оборони тебя бог от тифа, – ответил ему Федор Михайлович и снова на ухо повторил ему: – А ты лучше того…
Был уже февраль, а Ганьку все еще не пускали на улицу. Целыми днями валялся он на кровати или сидел у окна и читал «Закон Божий» – единственную в доме книгу.
Однажды утром, когда в деревне не было ни красных, ни белых, мать выглянула в окно, испуганно вскрикнула:
– Ой, снова кого-то несет нелегкая! Уж не семеновцы ли? Спрячься, Ганя, от греха на печку.
Ганька в один момент очутился на печке и задернул за собой старенькую ситцевую занавеску. Выглядывая из-за нее, он увидел, как вошел в кухню толстый человек в оранжевом полушубке, с красной лентой на сизой папахе. Он был вооружен шашкой, маузером и парой гранат-лимонок. Тетка встретила его сердитым окриком:
– Нельзя к нам, служивый, нельзя. У нас девки от заразной хворости пластом лежат.
– Ничего, ничего, хозяйка. Мне можно. Я сам фельдшер. Меня любая болезнь боится, как черт ладана.
Голос его показался Ганьке знакомым. Он раздвинул пошире занавеску и уставился в широкую спину вошедшего, пытаясь узнать его.
– С добрым утром, хозяева! – громко и непринужденно поздоровался фельдшер, снимая с головы папаху. Ганька сразу узнал его по круглой бритой голове с шишкою на затылке. Это оказался Бянкин, похудевший и ставший словно выше ростом. Посмеиваясь, объяснил он женщинам, зачем пожаловал к ним:
– Ищу я одного молодого человека. Он, по слухам, у вас находится. Где он прячется?
Ганька хотел немедленно откликнуться, но, увидев, как испугались мать и тетка, решил подождать и посмотреть, что будет дальше. «Перепугались! Нагнал на них Бянкин холоду. Интересно, что они заливать начнут?» – думал он, забавляясь неожиданным приключением.
Мать и тетка в один голос заявили, что никакого молодого человека у них нет и не было.
– Как так нет? – удивился Бянкин. – Я точно знаю, что он проживает в этом доме… Да вы не бойтесь, бабоньки, не бойтесь. Ничего плохого я вашему молодцу не сделаю. Фамилия моя Бянкин, а фельдшер я партизанский. Василий Андреевич Улыбин поручил мне разыскать своего племянника, который меня хорошо знает. Мы с ним вместе и страху и горя в прошлом году хлебнули. Надо мне его обязательно повидать и помочь, если нужно. Нечего ему здесь хворать, когда надо белых бить.
– Здесь я, Николай Григорьевич! – закричал тогда Ганька и спрыгнул с печки на лежанку, а с лежанки на пол.
– Ага! Отыскался след Тараса! – рявкнул Бянкин, подхватил его на руки и принялся целовать. На Ганьку пахнуло от него морозной свежестью, табаком и лекарствами. Родным и близким показался он ему в эту минуту.
– Да ты, товарищок, совсем молодцом выглядишь! – шумел и радовался Бянкин. – Выходит, соврали, что ты на ладан дышишь? Ты же здоров, как сорок тысяч братьев!.. Большущий тебе поклон от Василия Андреевича, от товарища Нагорного и Гошки Пляскина. А где твоя мать?
Ганька показал, и Бянкин стремительно ринулся к ней:
– Здравствуйте, уважаемая Авдотья Михайловна! Рад познакомиться с матерью братьев Улыбиных. Вашего старшего сына я тоже отлично знаю. Мы с ним вместе воевали в восемнадцатом, вместе скрывались в Курунзулайской Лесной коммуне, вместе подымали восстание в прошлом году. Поклонов от нею я вам не привез. Но знаю, что он жив и здоров. Недавно было объявлено приказом по армии, что он назначен командиром партизанского полка в конном корпусе Кузьмы Удалова. Сейчас эта группа совершает стремительные рейды по Южному Забайкалью. Всего на днях заняла она в тылу семеновских войск станцию Оловянную, захватила бронепоезд, взяла много пленных и большие трофеи. Так что вы можете гордиться Романом Северьяновичем.
Авдотья Михайловна всхлипнула от радости, расцеловалась с Бянкиным и, посмеиваясь, сказала:
– Ох и перепугал ты нас, партизанский
