сможет.
– Брать, конечно, с крестьян и она будет. Только не со всех поровну, как при царе, а с разбором. С богатых – больше, с бедноты – меньше.
– И сделает тогда всех бедняками, голью перекатной.
– Нет, этого не случится. Не за то мы боремся, чтобы всех в бедняков превратить. Дайте новой власти время – она всех сытыми сделает. Именно за это мы и воюем во всех краях России.
– Поживем – увидим, – не желая спорить с Бянкиным, согласился хозяин и громко вздохнул.
Едва Бянкин, тепло распрощавшись со всеми, уехал, как Федор Михайлович сказал Ганьке:
– Легкий человек этот твой фельдшер. Зовет тебя товарищем, как будто ты ему ровня. Обещает нам хорошую новую власть, а какая она будет – толком не знает. Насчет же вшей так просто брешет. Не может того быть, чтобы вошь разносила заразу. Кто из нас не ловил этих животных у себя на гашнике? Все ловили! И будь эта хвороба от них, давно бы на белом свете ни одного человека не было. Нет, вши тут ни при чем, как я полагаю. Это Бог нас наказывает за грехи наши. Вон ведь что кругом деется. Брат с братом воюет, отец сына за горло берет. Озверел народ, испохабился. Вот и наказанье нам от Господа Бога.
Ганька слушал, слушал, а потом спросил:
– А Бог-то, дядя, злой или добрый?
– Конечно добрый, на то он и Бог. Дьявол – другой табак. Иначе не был бы он дьяволом.
– Если Бог добрый, зачем же ему тогда нас наказывать? У нас и без того горя хватает.
– Чтобы не забывали его, жили по-людски, а не по-скотски.
– Вот бы и учил он людей хорошей жизни, жалел их. Ему это легко сделать, недаром его Всемогущим зовут. А раз не хочет он делать этого, значит он не добрый и не всемогущий. Такого его пусть лучше и не будет.
– Вот, вот! – не зная, что ответить Ганьке, закипятился Федор Михайлович. – Бога ему не надо! Поглядите, бабы, на такого… Да как ты можешь так про Бога говорить? Он что, ровня тебе? Не захотел тебя с душой разлучить, оставил в живых – молись ему, не богохульствуй и не сквернословь.
Этот разговор оставил в душе Ганьки горький и мутный осадок. Как только заходил разговор о Боге, даже очень хорошие люди принимались кричать и сердиться, а доказать ничего не умели. Бог же, который, казалось, должен был прийти к ним на помощь, молчал и не подсказывал им никаких убедительных доводов в пользу того, что он был, есть и будет. Вел он себя, по крайней мере, очень странно…
12
В ясный мартовский полдень Ганька впервые после болезни вышел во двор. С дымящихся крыш, сверкая на солнце, падала звонко и дробно капель. В тени построек и заборов лежал еще ноздреватый осевший снег, а на средине ограды блестела, как зеркало, большая лужа. В глубине ее причудливо отражались синее небо, белая поленница березовых дров, сани с бочкой и лестница, приставленная к серой стене сарая. На крытой соломой повети хлопал крыльями, вытягивался и воинственно горланил отощавший за зиму куцехвостый петух. На бане отчаянно чирикали воробьи, в завозне кудахтали куры.
От яркого света, от свежего воздуха у Ганьки неожиданно закружилась голова. Превозмогая слабость, он вышел на улицу и присел на лавочке у ворот. По водосточной канаве катился под гору мутный и пенный поток весь в солнечных бликах. Кружась и ныряя, неслись в потоке желтые щепы, коричневые обломки корья.
По раскисшей улице гнали скотину на водопой ребятишки с батожками в руках. Каждый подвернувшийся под ногу конский шевяк посылали они ударами батожков куда придется и громко смеялись. Их сопровождала черная собака с закрученным в калачик хвостом. Она останавливалась почти у всех палисадников, мостов и завалинок. Обнюхав приглянувшийся ей угол или столбик, собака задирала заднюю ногу и оставляла на нем свою роспись. Эти забавляющие себя сорванцы-ребятишки и собака с ее смешными проделками развеселили Ганьку, заставили его вспомнить собственное детство.
Вслед за ребятишками прошла мимо Ганьки с крашеными ведрами на коромысле молоденькая девушка в синей стеганке и цветном полушалке. Она с любопытством оглядела его и поклонилась, как знакомому. Он долго глядел ей вслед и вдруг почувствовал, что ему надоело сидеть по-стариковски на лавочке.
Он встал, с силой потянулся и вдохнул в себя полной грудью чудесно бодрящий воздух. Голова его больше не кружилась. Он перешел по мостику через канаву и направился на противоположную сторону улицы, где виднелся каменистый неогороженный бугор с огромной лиственницей на вершине.
С бугра широко распахнулись перед ним лесные и горные дали. Далеко на севере отчетливо выступали из фиолетовой дымки белоглавые сопки. На востоке, за Уровом, зазывно синели на склонах массивного хребта осинники и березняки, темнели ущелья. А с юга и запада вплотную подступила к деревне зубчатая стена тайги, то иссиня-черная, то ярко-зеленая. Внизу, под бугром, блестела серебряная лента еще не вскрывшегося Урова, дымилась наледь у проруби. От проруби медленно разбредались во все стороны напившиеся коровы и лошади, поднималась по узкому проулку приглянувшаяся Ганьке девушка.
И он решил, что не уйдет с бугра, пока не повидает эту девушку еще раз, не установит, где она живет. Посмеиваясь, он загадал, что если живет она по соседству с Середкиными и на одной стороне с ними, то случится с ним в будущем что-то очень хорошее.
Поднимаясь в гору, девушка ни разу не остановилась. «Сильная! – удовлетворенно подумал он. – Интересно, заметит она меня здесь или нет?»
Но девушка прошла, не заметив его. Едва она миновала бугор, как Ганька поспешно спустился в улицу и стал дожидаться, к какому дому она свернет. И когда девушка свернула на середкинской стороне всего к четвертому дому, Ганька заликовал, поглядел на солнце и весело подмигнул ему…
С этого мартовского дня он перестал себя считать больным. Ему приятно было помогать Федору Михайловичу во всех домашних делах. Он гонял на водопой скотину, чистил от навоза повети и стайки, вывозил его на огород. По вечерам мял воняющие кислятиной овчины и козьи шкуры, учился шить шапки и рукавицы.
К тому времени он уже знал, что соседскую девушку зовут Степкой. Полное имя ее – Степанида, а фамилия – Широких. Он не стремился с ней познакомиться, но думал о ней целые дни напролет. Она вошла в его мечты, и стали они радостно жгучими, неуемными и прихотливыми. И когда он узнал от сестер, что за Степкой ухаживает какой-то Федька Ведерников, успевший получить от нее на память вышитый кисет, заговорила в нем неукротимая ревность. Сладко и
