заключенными. Я вполне убежден, что лишь появление партизан заставит солдат выйти из повиновения своим офицерам. Вот уж тогда вы не зевайте.
– А сколько солдат, господин полковник, в конвойной команде? – спросил Ефтина командир взвода вахмистр Асламов.
– Пятьдесят человек. Есть среди них и надежные. Вместе с офицерами таких наберется целый десяток.
– Тогда ничего, жить можно, – повеселел Асламов. – В таком разе, если приспичит, мы всех арестантов истребить успеем и сами благополучно смоемся.
– Всех убивать не надо. Свою группу кончайте, а в другой ни одного человека не трогайте. Оставьте тех дохляков на расплод. Иначе собственными головами ответите.
Слова его крепко озадачили дружинников. Они долго потом судили на все лады о приказе Ефтина, понимая, что скрывается за ним что-то очень серьезное.
Был жаркий майский день, когда закованные в кандалы арестанты покинули тюрьму и зашагали по пыльной дороге на юг. Обе группы шли с интервалом в двести шагов. Первую группу вели солдаты с черными погонами на серых гимнастерках, в ботинках с зелеными обмотками. Командовал ими толстый усатый поручик. Он и еще два прапорщика ехали на конях впереди группы. То и дело офицеры оглядывались назад. Не доверяя солдатам и не желая отрываться от дружинников, они не торопились.
Зато дружинники сначала спешили вовсю. Боясь, что их могут настигнуть партизаны, они хотели подальше убраться от Зерентуя и подгоняли заключенных клинками и нагайками. Но когда тюрьма осталась далеко позади, хитрюга Асламов посовещался с самыми богатыми дружинниками и решил, что теперь лучше всего держаться подальше от первой группы. Он не хотел угодить под пули солдат, если тем вздумается устраивать в дороге переворот.
Увидев, что дружинники со своей группой начали отставать, офицеры-конвоиры приуныли. Посовещавшись между собой, они решили устроить привал у одной из попутных речек и дождаться там во что бы то ни стало проклятых орловцев. Подъехав к мосту через речку, поручик скомандовал остановиться. Он разрешил заключенным пить воду, умываться и отдыхать. Они беспорядочной толпой кинулись к речке. Выставив часовых, солдаты последовали их примеру. Офицеры слезли с коней и ходили, разминая ноги, по берегу, заросшему редкими и невысокими кустиками тальника.
Когда Асламов увидел, что первая группа задержалась у речки, он приказал дружинникам дальше не двигаться. У него был с собой бинокль. Выехав вперед, он долго разглядывал в него копошившихся у речки арестантов и солдат, спокойно разгуливающих по берегу офицеров. Вернувшись назад, он сообщил своим:
– Они там привал устроили. Воду пьют, умываются. Все у них, по-моему, в порядке. Давайте решим – ехать нам к речке или ждать здесь, пока они не тронутся дальше.
– Черт их знает, что у них на уме, – сказали тогда наиболее рассудительные дружинники и в том числе Лавруха. – Лучше подождем здесь. Береженого оно и Бог бережет.
– Нечего ждать. Они там прохлаждаются, а мы изволь их ждать в голой степи. У нас от жары во рту пересохло и кони едва плетутся. Давайте трогаться. Ни черта с нами солдатня не сделает. Увидит нас и хвосты подожмет.
– Двигаться так двигаться, – согласился с большинством Асламов. – Но будьте, станичники, настороже.
Осторожный Лавруха решил держаться в хвосте своей группы. Он ехал по обочине дороги и зорко поглядывал вперед и по сторонам. При малейшей опасности он готов был повернуть коня и спасаться.
До моста оставалось не больше ста саженей, когда кто-то из дружинников заполошно крикнул:
– Красные!.. Партизаны!..
Лавруха оглянулся назад, и у него затряслись поджилки. Позади, на бугре, в какой-нибудь версте от дружинников, густо взвихрилась пыль. А на фоне медленно растекавшегося пыльного облака, все время обгоняя его, стремительно мчались всадники. Было их очень много.
– Рубите арестантов! – страшным голосом рявкнул Асламов. Часть дружинников выхватила шашки и кинулась за разбегавшимися в стороны арестантами. Другие, забыв обо всем, скакали к мосту, а Лавруха и еще три человека свернули с дороги направо и поскакали вверх по речке.
Давно дожидавшиеся такого случая солдаты, подняв на штыки своих офицеров, начали стрелять по скакавшим к мосту и гонявшимся за арестантами дружинникам. Многие из них были убиты и ранены прежде, чем успели разобраться в том, что творилось вокруг.
Скакавшие на выручку партизаны сначала решили, что от моста стреляют по ним. Но когда увидели, что дружинники один за другим падают с коней, еще исступленней грянули «ура», поскакали вперед еще быстрее.
Человек десять уцелевших дружинников, бросив гоняться за арестантами, понеслись вниз по речке. Часть партизан пустилась им наперерез, а остальные уже подлетали к мосту, где солдаты стояли с поднятыми руками, а арестанты кричали «ура» и бросали в воздух свои круглые матерчатые шапки, похожие на поварские колпаки…
Потом у моста произошло шумное и веселое братание партизан с солдатами и вырванными из лап смерти арестантами. Люди плакали, целовались и обнимались, жалели тех, кого успели порубать дружинники…
Ничего этого Лавруха уже не видел. Благополучно выбравшись из смертельной заварухи, скакал он сломя голову вдоль речки. Остаток дня он провел в густом черемушнике, встреченном им верст за пятнадцать от моста. А ночью поехал домой. Там он запасся харчами и махнул в лес. Все прошлое лето и зиму скрывался в одиночку где придется, а нынче решил податься к Корнею Подкорытову, который доводился ему не то свояком, не то шурином.
Рассказ Лаврухи сильно взволновал стариков, а Ганьку заставил вспомнить подслушанный им в Богдати разговор Нагорного с дядей Василием о заброшенных к партизанам семеновских агентах. «Выходит, прав был Нагорный, – думал он. – Попали семеновские шпионы к нашим вместе с горнозерентуйцами. Недаром Ефтин велел одних убивать, а других не трогать. Здорово, сволочь, придумал. Как встречу Нагорного, первым делом расскажу об этом. Пусть он припрет к стенке Лавруху и выпытает у него все, что поможет выловить гадов, затесавшихся в партизаны».
Ничем не выдав своего волнения, Ганька решил до поры до времени помалкивать. И хотя ему о многом хотелось дознаться от Лаврухи, он ни разу не заговорил с ним об этом.
13
Во время жизни в тайге Ганьке больше всех понравился сдержанный на слово, приветливый и добродушный Корней Подкорытов. Он оказался именно таким, каким описывал его Кум Кумыч: большеголовый, с красивым мужественным лицом, на котором росли пышные бакенбарды и торчащие в стороны усы. В сидячем положении он имел воинственный, поистине генеральский вид. Но стоило ему подняться на ноги, как мощное туловище казалось поставленным на чужие ноги, взятые от какого-то карлика. Как он держался на таких ногах-коротышках, трудно представить. Коротки и короткопалы были его вечно полуразведенные в стороны и согнутые в локтях руки. Чувствовал он себя, по-видимому, неплохо. Разговаривал
