возвращенных из самого Константинополя мощах святого Марка – покровителя города. Да, рассказал бы. И непременно расскажет, но не в этот раз, когда самому не верится ни в какое искусство, способное воодушевить. Труды и исследования, что запланировал Врубель на венецианскую зиму, теперь представлялись ему невеселой повинностью, едва ли не более тягостной, чем подготовка к экзаменам по государственному праву.
«Вот там, Миша, было скверно! – с усмешкой подумал Врубель. – А сейчас ты, по крайней мере, занят делом, которое тебе по душе! Выполняй его, а про хандру забудь и предаваться ей не моги!»
Так велел разум. Но разуму не удавалось донести это простое решение до души художника – она ныла, не давая ему ни отдыха ни срока. Стоило Врубелю хотя бы немного перестать следить за ходом своих мыслей и чувств, отвлечься от художественного труда, как мысли мгновенно уносились в какой-то промозглый серый мрак, похожий на зимний венецианский туман. Именно такой туман сейчас висел над каналом, скрывая все на расстоянии десяти-двадцати шагов. Казалось, даже гондольер, сутулившийся на корме с веслом в руках, виден хуже обычного и больше напоминает безмолвную тень.
– Харон, как есть Харон, – пробормотал Врубель, в очередной раз бросив взгляд на гондольера.
Что ж, Врубель оказался в какой-то мере прав, подыскав именно такое сравнение. Остров Торчелло, куда держали путь художники, хоть и не был настоящим царством мертвых, однако уже много веков оставался необитаемым. Сотни лет назад на острове бурлила жизнь, шла бойкая торговля, процветали архитектура и прочие искусства. Но с годами все изменилось. Обильные илистые наносы постепенно превратили залив вблизи острова в огромное болото. Жителей острова начали одолевать болезни, и вскоре Торчелло обезлюдел; великолепные дворцы и храмы – свидетельства лучших времен – оказались заброшенными. И любой человек, хотя бы немного наделенный воображением, вспомнил бы на берегах Торчелло, на извилистых улочках среди безмолвных, давно покинутых зданий древние предания о царстве мертвых, о пределах неживой жизни, куда людям путь заказан. Неудивительно, что сейчас, холодным туманным утром, Врубелю думалось именно об этом. И то, что они оказались в подобной легенде, не воодушевляло, скорее наоборот.
«Не смей скукситься! – снова приказал себе Врубель. – Вон о Гайдуке подумай! Ему-то каково?»
Киевлянин маялся в непривычном и таком безрадостном на первый взгляд месте, однако сносил тяготы молча, с тихим смирением, достойным монаха-схимника. Если и позволял себе ворчать, то лишь изредка и совсем понемногу. Однако его выдавали взгляд и голос – будучи тихим и кротким с виду, Гайдук все же оставался жизнелюбивым, как и все его сородичи. Туман и сырость зимней Венеции угнетали его, и Врубель, стараясь ободрить товарища разговорами об искусстве и анекдотами, отвлекался от собственной тоски. Сейчас Молчуну и философу поневоле приходилось делаться разговорчивым – иначе становилось совсем тягостно. Увы, Гайдук хоть и оказался внимательным слушателем, но сам разговаривал еще меньше Врубеля. В веселые собеседники он не годился. «Эх, напустить бы на него Варзугина! – временами думал Врубель. – Любопытно, кто кого!» И, будь Врубель азартным игроком, он бы, безусловно, поставил на победу Варзугина.
Зимой Венеция, столь привлекательная для иностранных туристов в другое время года, превращалась в место тихое и малолюдное, и, вздумай даже товарищи загулять по-гусарски, из этого бы ничего не вышло. Город спал, и, даже случись человеку, прибывшему издалека, поднять шум, город ответил бы ему разве что недоуменным взглядом сонных глаз.
– Занятно, как венецианцы уберегали свою стенопись от сырости и плесени, – рассуждал Врубель после нескольких дней изучения старинных византийских мозаик и сохранившихся фресок.
– Может, покрывали воском? – предположил Гайдук. – Так делают теперь у нас в Киеве.
– Да, Адриан Викторович говорил мне об этом способе, – кивнул в ответ Врубель. – Он задавался тем же вопросом. Вот только под восковым покрытием плесень заводится ничуть не хуже, чем без него.
– Так что же делали венецианцы?
– Пишут, что каким-то им одним известным способом обрабатывали холст. После писали на нем панно и монтировали на стену.
Постигать венецианский секрет обработки холста Врубелю не было никакой надобности – четыре образа для иконостаса Кирилловской церкви ему предстояло писать на цинковых досках. В съемную квартиру, где жили и трудились художники из России, доски доставили с немалым трудом – каждую из них едва поднимали трое силачей. Зато при такой основе не стоило бояться ни плесени, ни сырости.
Но это не уберегло Врубеля от неурядиц – одна из досок оказалась меньшего размера. В мастерской вышли из положения, прикрепив недостающее сбоку. На доске образовался досадный шов, который нипочем не желал скрываться под краской. Мало того – оказалось, что масляная краска плохо держится на цинковых досках. Врубель запросил совета у технологов в Санкт-Петербурге и в ожидании ответного письма проводил время, посещая музеи и работая над многочисленными этюдами.
Однако все, чем бы ни довелось Врубелю заниматься в Венеции, от первого до последнего шага, взмаха весла, движения карандаша и кисти, взгляда на картины, фрески и мозаики, оставалось для художника лишь фоном. Он трудился над образами для Кирилловской церкви и ждал, терпеливо ждал весны и возвращения в Киев.
Сейчас Врубель не ощущал себя одиноким. Рядом находился Гайдук, бывали также гости из России – примечательные, но столь редкие, что впору сосчитать по пальцам на одной руке. Врубель был уверен, что его ждут в Киеве, и ждут с нетерпением. Он не сомневался в том, что вернется триумфально, с выполненными работами.
Однако тоска, отступившая было перед дорожными впечатлениями и хлопотами обустройства на новом месте, охватила его с возросшей силой. Но теперь она приобрела новый, до сих пор незнакомый оттенок.
Прежде, в Киеве, когда Эмилия была рядом, художник искал встречи с ней, жил ожиданием, но всякий раз был уверен, что оно не продлится долго. Он понимал, что, полюбив замужнюю даму, совершает запретное, но ему и в голову бы не пришло назвать свое чувство низким или, упаси боже, греховным – нет, Врубель знал, знал твердо, что любит Эмилию самой возвышенной любовью, на какую только способен. Но даже тогда, среди бесконечной бури восторга, время от времени напоминал о себе разум. Влюбленного уже тогда беспокоил вопрос, что же делать дальше. Ответа на него художник не находил, а спросить совета было не у кого – в глазах общества адюльтер считался низменным поступком. Да и сам Врубель не привык делиться личным ни с кем. Особенно делиться тем чувством, которое испытывал к Эмилии.
Но, как бы то ни было, в Киеве Эмилия была близка. И не было ничего удивительного в том, что в преддверии отъезда в Венецию Врубеля охватило тяжкое ощущение, ощущение даже не разлуки, но скорой утраты. Безотчетное, но удивительно стойкое. Нет,
