что-то. Сын наелся и, не раздеваясь, уснул за столом.
Я больше не сомкнула глаз, мне было страшно. Я ещё в своей жизни не видела такого, чтобы так сын помыкал отцом. «Неужели бы мои братья посмели напиться допьяна и прийти среди ночи домой и так приказывать? – рассуждала я. – Да наш-то отец не позволил бы в семье такого безобразия. Попробуй прикажи ему!»
Начинало светать. Проспав полтора часа, Димитрий встал и ушёл спать в свою комнату.
Рано утром отец поехал сдавать смолу и получать соль для сельпо. Я ходила за ним, как привязанная. Я не хотела оставаться в чужом доме ни часа, ни минуты со злым и противным пьяницей Димитрием.
– Дак вить я далеко поеду, в тупик. Долго тебе ждать придётся, – отговаривал меня отец.
– Ничё, я подожду хоть до вечера, – покорно ответила я, просительно посмотрев отцу в глаза.
На наше счастье, на смоляных складах народу было мало. Отец быстро сдал смолу, получил соль и засобирался домой.
– Тятя, купи хоть какую-нибудь м-а-а-аленькую книжечку, – жалобно протянула я, показывая ручонками размер книги.
– Вот ещё, буду я с возом по городу гонять да искать, где эти самые книги продают, – возразил отец. Покупка книги совсем не входила в его планы.
– Ты обещал мне Ницу показать. Можешь не показывать, а купи лучше книжку, – настаивала я на своём.
Пришлось отцу повернуть к лавке и купить за несколько медяков книгу. Название у неё было незамысловатое – «Лесенка». Больше на прилавке никаких детских книг не было. Но я и этим была довольна.
Мы поехали за Ницу на луга кормить лошадь, а заодно переждать жар. Река на меня большого впечатления не произвела, но, конечно, с Сайгуном не сравнить. Давно не было дождей, и она, видать, сильно обмелела.
Пока в поле кормили лошадь, я успела прочитать книжку. Картинки в книге были гораздо лучше, чем текст: «Стоит на дворе лесенка. На лесенке пять ступенек. Давайте считать, ребята! На верхнюю ступеньку вскочил петух, крыльями замахал и громко запел…» Единственное, что меня порадовало в этой книжке, это то, что на нижней ступеньке лесенки сидела моя тёзка – Маня, одетая в белое платьишко с синими пятнами, и пела: «Мы сидим на лесенке и поём мы песенки». Дочитав до конца книгу, мне стало скучно, я прилегла в телегу и уснула.
– Ну как, Маньша, город-то поглянулся? – спросил отец, когда мы выехали из Ирбита. – Согласилась бы жить там?
– Нет! Ни за что! В такой-то вони да грязи. У нас на хуторе – грибы и ягоды всякие, а воздух-то – дышишь – не надышишься…
Разоблачение Каина
После распада коммуны Каин Овчинников мигом потерял былую начальственную спесь: и кулацкую бобровую папаху посеял, когда пьяный ехал из города, и чернёный полушубок до дыр износил.
– Каин-от с коммунией этой вконец обленился, – говорили хуторские мужики, – ну совсем робить перестал. Да и бабёшка-то его ему под стать, такая же неработь! Только знай рожает каждый год, проста никогда не ходит, а всё с брюхом! Ребятишки-то у неё мрут, как мухи… Да и как им выживать, если мамаша ночи напролёт спит, как сурчиха, и к робёнку до утра ни разу не встанет? А тот поревёт-поревёт, да богу душу и отдаст… Только Васька у них чудом живой остался, да и тот весь в папашу – такой же бандит растёт, господи прости, всякие пакости устраивает, соседям от него спокою нет!
Мой отец всё это время не расставался с мыслью разыскать тех, кто видел или знал, чем занимался Овчинников Каин в 1919 году. Карательных отрядов, бесчинствовавших в наших краях, было несколько. И нужно было достоверно выяснить, в каком из них зверствовал Каин.
Отец не раз ездил в деревни Пьянкову и Крутиху, разговаривал с людьми, которые помнили события колчаковщины.
Как-то, беседуя с мужиком из Пьянково, он узнал, что Абунтий, единственный, кто мог опознать Каина, умер.
– А чё он так? – изумленно спросил Панфил.
– А болесь-то, мил друг, никого не спрашивает.
– Дак ведь не старый он был?
– Да не старый, а хворый, беркулез у его, говорят, был. Чё поделашь?
– А у него семья, может, какая осталась? – продолжал допытываться Панфил.
– Да никого теперя уж нет, и пожительство продано. Баба его тут жить не стала. Полгода не прошло после смерти мужа, взамуж ушла в Килачёву. Бабы вить известно, подавай ей мужа здорового и без изъяна. А Абунтей сколь лет хворый был. Она, может, и дожидалась его смерти, чтоб за другого идти.
– А случайно не знаешь, Абунтий у красных служил, когда Колчак в ваших краях был? – осторожно поинтересовался Панфил.
– У красных, у белых, у зелёных, – почему-то взъерепенился мужик, – кто теперя скажет, кто у кого служил? Столь лет прошло – человек умер, к чему это всё поднимать? Мир праху его, и всё! Ничё я не знаю. А ты хто такой, штоб следство наводить? Сродственник али хто? Если сродственник, надо было раньше приехать, пока человек живой был…
О своих поездках и о том, что он узнал, отец никому, даже матери, не рассказывал.
Осенью смолокуренный завод перевыполнил план выгонки смолы и дёгтя. На отчётном собрании, когда отмечали лучших рабочих, среди сборщиков берёзового корья выделили нашу Любу и Юдину Таню: выдали девчонкам по готовому платью. Премировали и отца – хлопчатобумажным костюмом.
«Ты, мать, да и вы, ребята, – дома как-нибудь без меня управляйтесь, – который уж раз говорил нам отец. – Мне теперь на заводе нужно свои смены полностью отрабатывать да ещё успевать смолу-дёготь в город отвозить. Может, тогда хоть от северных-то лесозаготовок спасёмся…
Люба, а ты больше старайся, чтобы не отправили в Богословский завод либо в Надеждинск![108] Там-то, на чужбине да в бараке, на севере холодном, и мужики волками воют».
Покупателей смолы и дёгтя с наступлением зимы в Калиновку приезжало всё меньше, но в Ирбите продукция смолокуренного завода пользовалась постоянным спросом.
Отец время от времени возил бочки со смолой и дёгтем для продажи в город. В одной из поездок он познакомился с интересным попутчиком.
До Ирбита дорога длинная, и, желая скоротать время, Панфил стал задавать своему пассажиру вопросы и в ходе беседы выяснилось, что тот был участником боёв с колчаковскими карателями.
– В этих местах отряд Тукманова лютовал. Где-то в конце лета дело было. Всех сочувствующих Красной Армии шомполами забивали, расстреливали или вешали, а на их избы и подворья «красного петуха»[109] пускали… На площади виселицы стояли.
