Нужно было выбраться на безопасное место, пока я могла видеть, куда плыву. Однако вместо этого я медленно поворачивалась в теплой воде, радуясь ощущению невесомости. Невесомость, легкость — вот чего мне так не хватало! Я устала нести на себе бремя царства, устала от постоянной ноши, непосильной и для десяти человек. А ведь я хотела помочь Цезарю и разделить бремя его власти!
«Эта ноша слишком тяжела для одного человека, — говорила я. — Позволь мне помочь тебе».
Какая несусветная глупость! Куда мне, согнувшейся под тяжестью Египта, подставлять свои хрупкие плечи под бремя Цезаря — весь мир?
«Но тебе лишь двадцать два, — зазвучал в голове вкрадчивый голос. — И Египет не просто страна, но одна из самых больших и самых богатых в мире. К тому же с тех пор как ты взошла на престол, боги не жалуют Египет: наслали засуху, а теперь наводнение. Продолжают сказываться последствия войны…»
Усилием воли я заставила этот голос умолкнуть. Сильный находит новые силы, слабый подыскивает себе оправдание. Правда в том, что управлять любой страной — дело нелегкое. Даже у маленькой деревушки есть свои проблемы, и решать их приходится местному вождю. У правителя нет легких путей.
Внутри храма, стоявшего неподалеку, мелькнул свет. Зажигали факелы, пляшущий огонь отражался на воде. Толстые колонны из песчаника словно светились. Между колоннами двигались черные тени, и я даже на расстоянии почувствовала сладковатый запах камфорных благовоний. Жрецы готовили к ночи статую бога в святилище из полированного черного камня.
Я слышала и другие звуки — тревожные, поскольку мне было известно, кто их издает. Священные крокодилы. Их пруд находился на дальней стороне храма, за крепкой изгородью. Когда Нил поднимется еще выше, вода перельется через ограду и крокодилы найдут путь на свободу. Наверное, они возблагодарят Нил за неожиданный подарок судьбы.
Я бесшумно поплыла к дальней стороне озера, к противоположному ступенчатому спуску, уткнулась в каменную лестницу и села на ступеньку, позволявшую мне оставаться в воде. Страхи остались позади, затруднений с возвращением на сушу не предвиделось, и у меня пропало всякое желание покидать озеро. Я могла оставаться здесь, сколько заблагорассудится.
Когда я наконец поднялась по ступенькам, с моего тела струилась вода, как с тела дочери морского бога. Я успела сродниться с плотной водной стихией, и воздух стал казаться неестественно разреженным и холодным.
Впрочем, похоже, и на самом деле похолодало. Я поежилась: мне предстоял долгий путь пешком обратно в город, а я не захватила с собой накидку. В дневное время в Верхнем Египте жарко даже в хитоне из тончайшего полотна, а о верхней одежде и думать не хочется.
Впрочем, я почти радовалась этому холоду: теперь я поняла, каково тем моим подданным, которые по бедности не могут обзавестись теплой одеждой. Мне рассказывали, что некоторые семьи имеют один плащ на двоих: в холодную погоду его надевает тот из супругов, кому нужно выходить из дома. Как вам такое понравится? И это в Египте, в богатейшей стране мира! Надо полагать, участь бедняков в Риме и вовсе ужасна.
«Нет, — строго сказала я себе, — о Риме вспоминать нечего. И незачем. Рим далеко, и вряд ли я его увижу».
Теперь между рекой и священным озером осталась лишь узенькая тропа, да и по той растекалась влага. За время моего купания вода поднялась еще выше. Я выбралась из озера и направилась к сухому месту по лужам, словно ребенок, которому нет нужды думать ни о Риме, ни о дипломатических депешах.
Идиллия закончилась после моего возвращения в дом управляющего. Там меня уже поджидали писец Сененмут, местный законник Ипуи и глава этой области Мерерука. Видимо, за стенами самого вместительного в деревне дома эта компания не чувствовала себя уютно, поскольку они выбрались в сад, где при свете чадящей лампады играли в настольную игру «змея». При виде меня все трое подскочили.
Первым пришел в себя Мерерука.
— Плащ! — закричал он, призывая слуг. — Плащ для царицы! — И встревоженно закудахтал: — Что случилось? Неужели ты упала в Нил? — закудахтал встревоженный сановник.
Он явно испугался, как бы с царицей не приключилось что-то недоброе на подведомственной ему территории. Ведь за такой бедой неизбежно последует кара.
Я встряхнула влажными волосами и коротко ответила «нет», но потом решила рассказать им, как провела время.
— Вот, решила искупаться. Это было восхитительно — вода словно смыла все мои заботы.
— В темноте! — воскликнул Сененмут. — С крокодилами!
— Нет там крокодилов, — заверила я его. — Они по-прежнему за изгородью, хотя я слышала, как они плещутся.
— Где же тогда? — спросил Мерерука.
— В тайном месте, — ответила я царственным тоном. Настал мой черед задавать вопросы. — А что вы тут обсуждаете в темноте, мои славные сановники?
— Да так, то одно, то другое, — неопределенно ответил Ипуи.
— Иными словами, смесь сплетен и дел, — усмехнулась я.
— А что за дела без сплетен? — улыбнулся в ответ Мерерука.
Мне нравился этот широколицый уроженец Верхнего Египта. Трудно было представить, чтобы он захотел уехать отсюда. Кажется, его семья проживала здесь со времен Рамзеса Второго.
— Да, конечно, — согласилась я. — Дела — это отражение личности человека, а то, что дает почву для сплетен, есть сама личность. Сведения о пристрастии человека к вину или размолвке с родным братом иногда важнее, чем состояние его счетных книг.
— К слову, о вине…
Мерерука кивнул слуге, чтобы тот принес чашу для меня, и рослый молодой человек подал сосуд из сине-зеленого стекла, в котором отражался мерцающий свет.
Я приняла этот прохладный бокал, радуясь непринужденной и доверительной дружеской атмосфере. Как порой приятно услышать простые слова вместо ритуальных придворных формул.
Здесь, на берегу мелкого пруда, где мелькали тени рыбок, благоухали лотосы, нежно шелестели пальмы, а дружный лягушачий хор возвещал нам о близости реки, в этот миг воцарилось удивительное настроение, и разрушать его мне не хотелось. Однако дела не терпели отлагательства.
— Завтра мы должны начинать, — сказала я. — Все готово?
— Да, — ответил Ипуи. — Кирпичи для строительства новых домов и хранилищ изготовлены и высушены, домашний скот отогнали, а для ускорения вывоза припасов и имущества проложили дорогу. Боюсь только, если мы хотим быть полностью уверены в том, что вода не дойдет до новых построек, их придется возводить уже в пустыне, на песке.
— Что касается зернохранилища… — Мерерука замялся. — Когда зерно закончится…
— Разумеется, перевозить зерно надо под охраной, чтобы не допустить расхищения, — быстро вставил Ипуи. — Однако даже при самой экономной выдаче запасов хватит месяца на три, не больше.
— То, что потребуется сверх имеющегося, обеспечит корона, — заверила я.
При этом я понимала: как только станет известно, что царская казна ищет продавцов зерна, цены взлетят до небес. Придется пустить на закупки пятидесятипроцентную пошлину, собираемую с ввозимого оливкового масла. Если не хватит, добавим сюда сбор с продажи фиников и вина. Казну это основательно опустошит, но я не могу повернуться к людям спиной со словами: «Умирайте с голода. Вы уклоняетесь от уплаты хлебных податей — вот и выкручивайтесь теперь, как знаете».
Некоторые фараоны, да и Птолемеи, именно так бы и поступили. Но я не могу.
А как отнесется к моему решению Цезарь? Впрочем, в Риме, в отличие от Египта, государство заботится о бедных и раздача бесплатного хлеба тысячам людей — дело обычное.
Но какое имеет значение, что подумает Цезарь? Я должна сделать то, что должна.
Поднявшись в комнату, отведенную Мерерукой под царскую спальню, я приготовилась отойти ко сну. Благодаря хитроумному воздуховоду в крыше, направлявшему в помещение северный ветер, там царила прохлада. Низкое ложе, плетенное из тростниковых стеблей, имело приподнятое изголовье, однако подушки в здешних деревнях оказались не в ходу — может быть, потому что в этом климате они служили бы приманкой для паразитов. Тростниковое изголовье было твердым, но чистым и прохладным.
