старым, потемневшим дубовым столом, опустив голову на ладони, сидел князь Георгий. Он вцепился пальцами в полуседые вьющиеся волосы и глухо стонал. Перед ним лежал пожелтевший лоскуток пергамента, вырванный в спешке из священной книги. Князь в который раз уже перечитывал неровные строки, написанные большими буквами знакомым почерком княгини Агафьи:
«Сокол ты мой ясный, княже Георгий! Куда улетел ты от своей лапушки-лебедушки! Злые татаровья в огромном множестве обложили город со всех сторон. Смерть грозит и мне, и нашим детям, и всему люду. Одна надежда, что ты прилетишь и всех врагов раскидаешь… Молюсь Спасу Пречистому, чтобы дал он мне радость еще раз увидеть твои милые очи! А как Богу будет угодно, так и сбудется. Приезжай…»
Поп Вахрамей, прижимая к груди древний медный крест, старался утешить и ободрить князя. Тот его не слушал, вспоминая последний миг прощания на крыльце, бледные, дрожащие губы, быстро катившиеся по щекам слезы и полные, горячие руки, трепетно обнимавшие его…
Послышались крики:
– Где князь? Скорей подымайте его!..
Князь Георгий очнулся, прислушался.
– Скажите князю – татары валом валят!..
Князь вскочил, опрокинув скамью; бросился из избы, оставив дверь открытой. Клубы холодного тумана ворвались в жарко натопленную горницу. Поп Вахрамей дрожащими руками натянул просторную шубу, туго подпоясался валявшейся веревкой для дров, взял в руки медный крест и сказал жене, растерянно стоявшей с поднятыми в ужасе руками:
– Да хранит тя Господь, матушка Олимпиадушка. Мое место теперь там, с воинством. Видно, сейчас будет смертный бой…
Семеня дрожащими старческими ногами, отец Вахрамей скрылся в синих сумерках.
Князь Георгий прибежал в свой новый сруб:
– Аргун! Проворней! Кольчугу, красные сапоги! Да поскорее, Аргун! Седлай гнедого!..
Князь метался, срывая с деревянных гвоздей оружие. Старый слуга помогал надеть поверх полушубка кольчугу, завязать ее ремешки. Дружинники вбегали, слушали приказы князя и спешили обратно. Со двора доносились крики.
Дружинник втолкнул в избу двух посиневших от холода голых мужиков. Те упирались, твердя:
– Цаво деласи! Соромно!..
– Идите, идите! Сами расскажете князю…
Стараясь перекричать шум и возгласы бегавших в суматохе ратников, дружинник обратился к сумрачному, озабоченному князю Георгию:
– Взгляни, великий князь! Вот удалые сицкари: татары их раздели, а они ускользнули, как ужи!
– Честь им и слава! – сказал князь Георгий. – Аргун, выдай обоим шубы и чеботы!
Дружинник продолжал:
– Сицкари следили за татарами. Видели, как отчаянно бился воевода Дорожа, пока не упал… Татары близко, сейчас тут будут…
Князь Георгий выбежал во двор. Дружинники туже подтягивали подпругу высокого гнедого коня. Князь поднялся в седло, левой рукой в перстатой рукавице натянул повод. Перехватив повод, надел на левое плечо ремень небольшого круглого щита. Золоченый шлем глубже надвинул на брови.
– Эй, соколики, готовы ли?..
Дружинники сбегались со всех сторон, ведя в поводу коней.
Во всех концах боевого стана звонко пели рожки, выли трубы и трещали маленькие барабаны.
Глава четырнадцатая
Битва
…Не стреножимши добрых коней,
Не пускайте в степь,
Не поставимши дозоры,
Не ложитесь спать.
Из старинной казацкой песни
Пишет Хаджи Рахим:
«О, вечное небо! Ты все еще заставляешь меня быть очевидцем потрясающего ужаса, переживать бессильное негодование, бесполезное сострадание!
Я видел ужасную битву, в свирепый мороз, на льду замерзших бездонных болот. Я видел, как десятки тысяч полных зверской ярости татар напали на несколько тысяч урусутских крестьян, из которых ни один не подумал сдаться в плен, а все резались мечами и ножами и рубились топорами с той же отчаянной отвагой, с какой отбиваются и грызутся до последнего вздоха волки, окруженные охотниками.
Я все это видел и не умер, а все еще живу!..»
Хаджи Рахим находился при двадцатитысячном отряде темника Бурундая. Он получил от него добронравного коня и возил с собой кожаный ящик с чистыми повязками, с серой в порошке, с жженым войлоком, с целебными настойками и другими средствами для перевязки и лечения раненых.
Небольшой, но сильный монгольский конь мчался или останавливался вместе со всем отрядом и не слушался повода Хаджи Рахима, который должен был изо всех сил держаться за седло и за гриву, чтобы не свалиться.
Бурундай приказал отряду быть готовым выступить по первому призыву боевых рожков. Всадники не отходили от своих коней и, привязав повод к поясу, лежали всю ночь в снегу, свернувшись, как кошки, у передних копыт своего коня. Под утро, когда прозвучали рожки, кони заиндевели и казались серебряными.
Предстоял опасный набег на боевой стан урусутов, готовых к схватке и защите. Каждый монгол знал, что его ждет удача или смерть в далекой, чужой земле.
Отряд двинулся ускоренной тропотой, переходя, где можно, на скок. Тогда жутко было слышать, как стонет земля, как трещит лед, как несется кругом гул от скачки многих тысяч всадников.
Хаджи Рахим предоставил себя воле своего крепкого коня.
Лес стал редеть. Впереди тянулась извилистая, замерзшая река. Из ряда в ряд передали приказ темника Бурундая:
– Вынуть оружие!
Монголы, засучив до локтя правый рукав, со свистящим лязгом вытащили из ножен кривые мечи и положили их на правое плечо. Кони ускорили бег. Кончились последние деревья. Монголы вылетели на широкую снежную поляну с диким криком, переходившим в тонкий визг:
– Кху-кху, монголы! Уррагх, уррагх!
Поляна уходила далеко вперед, вдоль русла реки. Справа тянулся невысокий, но густой болотистый лес. Отдельно подымался холм с десятком засыпанных снегом сосен. Слева, по другую сторону реки, у самого берега рассыпалось урусутское селение со старой церковью. Там же, на берегу, выстроились новые белые избы.
Оба берега были загорожены засеками из наваленных бревен, елок, пней с длинными корнями, чтобы коням было невозможно перебраться через них.
По-видимому, урусуты не ожидали нападения татар. Они выбегали из домов, одевались на ходу и спешили к новой белой избе, над которой развевалось черное знамя. Уже после появления на поляне монголов запели урусутские рожки, завыли трубы и затрещали барабаны.
Вскоре возле церкви показался на высоком гнедом коне красивый, сильный, с большой черной бородой всадник в серебряной кольчуге и сверкающем золотом шлеме. Это был коназ Гюрга, повелитель урусутов. За ним неотступно следовали три всадника. Средний держал черное знамя, расшитое золотом, с образом Спаса Пречистого.
Монголы помнили твердый приказ джихангира – не останавливаться ни на мгновение ни перед какими препятствиями. Один отряд бросился влево, спустился на лед реки, поднялся на другой берег и двинулся дальше на избы. Другой отряд помчался вправо, вдоль засек, обогнул их, тоже спустился вниз к реке и
