рано или поздно я добьюсь ее развода с этим уродливым еретиком Конде и женюсь на ней. Мы все будем счастливы, Маргарита! Видит Бог, как бы я хотел наверстать все, что упустил за эти годы… Дорогая сестра, прошу вас, еще раз поклянитесь, что вы любите меня! Иначе я умру от горя! Я не хочу уезжать, я… мне кажется, что это навсегда, что это непоправимо! – Он вздохнул. – И я отчего-то боюсь за мою Марию… Пожалуйста, будьте с ней поласковее, нужно хоть как-то сгладить ее тоску. Она очень тоскует…
– Конечно, ведь она моя подруга.
Анжу посмотрел на небо, затянутое тучами.
– Как сумрачно! И холодает… Простите меня, сестра, я говорю сбивчиво. Должно быть, я несу чушь и уже наскучил вам. Но мне просто необходимо выговориться, иначе я сойду с ума! – вдруг выкрикнул он. Я посмотрела ему в глаза – в них стояли слезы. Он обнял меня и расплакался, как ребенок.
Я сама чуть не заплакала, обняла его и постаралась утешить. А потом эта вспышка погасла, и брат вновь стал спокойным, отстраненным и молчаливым, как обычно.
С одной стороны, конечно, я испытываю облегчение из-за его отъезда. Только теперь я понимаю, какой страх брат вызывал во мне все это время. А с другой – возможно, он и в самом деле изменился, что-то понял, и больше мне нет нужды бояться его. Тем более что он нашел настоящую любовь, а любовь преображает.
И я люблю брата, к чему лгать. Нет, я все помню, я прекрасно знаю, что он способен на предательство, на жестокость – но все равно люблю его, отношусь к нему с нежностью, и теперь осознаю это отчетливо, как никогда.
Когда наш двор добрался до границы, откуда брат должен был ехать дальше один, и мы стали прощаться, в его глазах блестели слезы. Я тоже заплакала, глядя ему вслед.
На обратном пути Карл заболел и был вынужден остановиться. Его здоровье становится все хуже, меня это беспокоит… А Франсуа с моим мужем принялись строить новые планы побега. На этот раз они решили сделать ставку на немецких наемников и возглавить их. Протестанты счастливы – у них загораются глаза при одной только мысли о войне с католиками! Подобные безумные заговоры неизбежно приведут к войне, даже если начать выяснять отношения с переговоров. Переговоры немедленно превратятся в перепалку, потом словесные аргументы закончатся, и в ход пойдут аркебузы и шпаги…
По счастью, я вовремя узнала об этом – мне сообщил Миоссан, один из протестантов, спасенных мной в Варфоломеевскую ночь. Понимая, что горе-заговорщиков бесполезно призывать к благоразумию, и боясь огласки, я решила выдать их матери. Правда, вначале взяла с нее твердое обещание, что им за это ничего не будет. Она сдержала слово. В итоге никто не пострадал и никто ничего не узнал – просто этот глупый побег не состоялся.
Хотя я прекрасно понимаю мужа и брата – они чувствуют себя запертыми в клетку. Муж утешает себя тем, что волочится за каждой юбкой, а брат переживает свое положение очень болезненно: мать его не любит, Карл относится к нему с неприязнью и не скрывает раздражения, когда говорит с ним.
И мой муж, и Франсуа страстно стремятся к свободе. Но возможна ли свобода при дворе? Король ли ты, придворный ли, слуга ли – думаю, что нет. Дворец и свобода несовместимы. Я ведь тоже замечаю, что вокруг полно глаз, пристально следящих за всем, что я делаю, и ушей, внимательно слушающих, что я говорю. Я знаю, что любой мой неосторожный шаг немедленно привлечет внимание матери. Но я не страдаю из-за этого, потому что понимаю: это – моя судьба. Вот парадокс: свобода осталась в прошлом, в детстве, когда я даже не задумывалась о ней…
Впрочем, все не так уж плохо – хотя бы потому, что могло быть гораздо хуже. Это первое, что меня радует. А второе – да, ограничений и запретов здесь множество, но что бы я сделала со свободой, если бы она вдруг у меня появилась? Куда бы я отправилась? Никуда – осталась бы здесь. Ведь те, кто мне интересен и дорог, здесь. Что еще нужно?
Конечно, мое положение очень неопределенное и ненадежное. Интриги сплелись и вплелись друг в друга так, что их узлы, узелки и путы уже не развязать. Остается только любоваться ими, убеждая себя, что это узор судьбы.
Но, видимо, на самом деле меня все устраивает – я не ощущаю глубинного беспокойства, которое служит для меня куда более серьезным сигналом тревоги, чем любые внешние обстоятельства.
Я могу даже позволить себе расслабиться, задуматься, глядя в окно или гуляя по парку. Могу позволить себе просто быть собой – заниматься нарядами, читать книги, танцевать и радоваться. И самое важное и сокровенное тоже могу себе позволить – только, разумеется, тайно. Уроки, полученные в свое время от матери и братьев, не прошли даром.
Иногда мне становится даже не по себе от этого – ведь враги не перестали быть врагами, и моя мать по-прежнему мечтает извести и моего мужа, и Анри де Гиза, и в придачу еще половину Франции. Ведь наш Генрих в своей Польше мечтает о французской короне, о мести Гизу, еще половине Франции и прочем тому подобном – признаться, при всей моей любви к нему, мне страшновато заглядывать в его мечты.
Разумеется, Гиз мечтает об окончательной победе католиков над протестантами и о короне Франции. О мелкой мести кому-либо – вряд ли, l’aigle ne chasse point de mouches[28]. Хотя у него полно врагов, а его врагом я бы никому не советовала быть.
Мой муж, теперь лишенный поддержки и вынужденный оставаться в Лувре, мечтает о свободе, о Наварре – и о короне Франции. Но корона занимает далеко не первое место в его мечтах. Еще он мечтает о мадам де Сов. И в своих мечтах, увы, далеко не одинок, а Шарлотта де Сов, будучи по природе щедрой и сердобольной, не может отказать никому и не оставляет без внимания ни одной мечты – ни дать ни взять, добрая волшебница. И в своей щедрости она тоже далеко не одинока. Иногда Лувр напоминает сказочный замок – так много здесь добрых волшебниц.
А вот мой брат король Карл, кажется, не мечтает ни о чем, кроме покоя в королевстве, который наконец позволил бы ему жить тихой домашней жизнью. В конце октября у них с Елизаветой родилась дочь.
