намного хуже и намного страшнее, чем ей. То, что дано испытать нам, ей даже и не снилось.
Я не без презрения смотрю на гувернантку, но всеобщая тревога передается и мне. Я долго не могу заснуть, а когда засыпаю, мне снится, что из леса выходит огромное темное чудище и, тяжело ступая, приближается к нашему замку… Я просыпаюсь – уф, это был только сон. Страх постепенно исчезает. Но для верности я все-таки осторожно раздвигаю балдахин и смотрю по сторонам. Горит ночник, гувернантка и горничные спят. Еще темно. Никаких чудищ не видно, и я засыпаю снова.
Амбуаз
Долгая зима. Низкое серое небо. Луара покрыта льдом, ветер и снег. Солнце редко выглядывает из-за облаков. Мы все ждем весны, но чем ближе весна, тем сильнее становится тревога.
Говорят, что протестанты хотят напасть на нас. Однажды я спросила у своей гувернантки:
– Мадам де Кюртон, а кто такие протестанты и что им нужно?
– Это исчадия ада, ваше высочество.
Такого ответа я не ожидала. Мне даже стало не по себе.
– Но ведь это люди? – спросила я неуверенно.
– Да, но это посланники самого Сатаны. Дьявол с их помощью хочет погубить нас.
– А почему он хочет нас погубить?
– Потому что у нас истинная вера – мы католики. А протестанты – еретики, вероотступники. Они нарушают законы Господа и после смерти попадут в ад.
Я оставляю мадам де Кюртон в покое и погружаюсь в размышления. Из разговоров взрослых я слышала, что протестанты хотят отобрать у нас корону. Все-таки дело тут, наверное, не только в религии… А если только в ней, то это очень страшно. Неужели протестантами и правда движет сам Сатана? И неужели их так много, что мы должны всерьез бояться их? Порой мне кажется, что Амбуаз – последний остров истинной веры в этом мире, а мы – ее последние приверженцы. Ведь этот мир очень стар, уже 1560 год от Рождества Христова, и, наверное, скоро конец света…
Все в Амбуазе чего-то ждут. Все вооружены, даже мальчишки-слуги. Поваренок вчера точил ножи и показывал, как будет резать еретиков. Разговоры в замке только о том, что протестанты готовят восстание, и если их сейчас не остановить, то будет уже поздно, потому что для них нет ничего святого и они не пощадят никого. К тому же – это часто повторяет кардинал Лотарингский, брат полководца Франсуа де Гиза, – если мы не встанем на защиту католической веры, то предадим ее, а что может быть ужаснее, чем стать предателями в глазах Господа и оказаться навеки проклятыми?! Даже самая жестокая смерть от рук протестантов не страшна по сравнению с этим!
Впрочем, протестантов в Амбуазе обычно называют иначе – гугенотами[4]. Как произносят это слово католики! Я слышу его от Франсуа де Гиза сухим и жестким, от его сына – подчеркнуто презрительным, от кардинала Лотарингского – холодным, как смертный приговор, от слуг – тревожным, а от матушки – спокойным, но это спокойствие намного страшнее гнева. Если бы протестанты услышали, как матушка говорит о них, то не раздумывая бросили бы свои планы поднять восстание.
Впрочем, матушка сама их боится, пусть она и королева. Да, корона охраняет нас, не подпускает врагов слишком близко, но после смерти отца нам ощутимо недостает могущества. Поэтому матушка боится всех, кто силен и способен захватить власть. Однажды во время обеда я заметила в ее глазах жгучую ненависть. Осторожно взглянула, на кого матушка так смотрит, – и поняла, что на Гизов. Мгновение спустя эта ненависть полностью скрылась за любезной улыбкой, оставшись только где-то в глубине глаз. У матушки странные глаза, они никогда не улыбаются, даже когда она смеется. А отец умел смеяться одними глазами…
Плохо, что точно ничего не известно. Мы не знаем, нападут ли на нас, или это только планы протестантов. А если нападут, то когда, и сколько человек? Все напряжены, все начеку.
Днем, в играх и занятиях с учителями, я не думаю об опасности, но по вечерам становится очень тревожно. Протестанты представляются мне безмолвными и беспощадными врагами. Я смотрю в окно на дальний берег Луары. Темно, вдали горят огни. Мне мерещится, что там воины с алебардами, и внутри все сжимается от ужаса. В моих комнатах спокойнее, они выходят окнами в сад. Но тревога пробирается и сюда, как холодный сквозняк, которым тянет по полу, несмотря на закрытые двери. Ночью мне снится, что протестанты проникли в наш замок и застигли нас врасплох, безоружными. Они одеты в темное, их латы тускло поблескивают в темноте. Они молча приближаются, со зловещим лязгом обнажая клинки, – и я просыпаюсь в холодном поту.
Я уже представляю себе битву, крики, кровь. Битва будет жестокой. «A la guerre comme à la guerre!»[5] – слышится отовсюду. Зима уходит, начинается март. В розовых весенних закатах горят кровавые отсветы, и глаза католиков, защитников Амбуаза, блестят таким же холодным, жестоким блеском, как их клинки.
Иногда мне даже становится жалко протестантов. Не потому что я сочувствую им – нет, – я очень боюсь их, да и в обиде на них за то, что они безо всякой нашей вины так сильно ненавидят нас, моего брата короля Франциска, всю нашу семью… В них нет никакого сочувствия нашему горю, они только рады тому, что мы недавно лишились отца и стали слабее. Это для них лишь удобный повод нанести удар.
Но, даже несмотря на это, мне их немного жаль. Они еще не знают, что их ждет – ведь обороной замка руководят Гизы. Протестанты для Гизов – не просто политические противники. Они враги их веры, а католическая вера для Гизов – самое главное в жизни. Гизы ненавидят протестантов сильнее всех на свете. Чтобы убедиться в этом, стоит хотя бы послушать, что о них говорит кардинал Лотарингский. Недавно он рассказывал, что ждет протестантов в аду. Я потом долго не могла заснуть… А горничные вчера сказали, что гугеноты мечтают жестоко убить нас всех, даже детей. И что прежде чем убить, они будут пытать нас, чтобы заставить отречься от истинной веры.
Странное дело – чем ужаснее эти картины, чем выше цена нашей победы или поражения, тем я становлюсь увереннее. У меня возникает упрямое чувство, что теперь всеми важными событиями в нашей жизни Божественное провидение займется самолично. Случайностей не будет, все совершится точно так, как должно, – а значит, волноваться не о чем. Корона дарована нам
