о ситуации, сложившейся в Польше, как слепой о красках». Такое сравнение несет особый смысл для автора, потому что живопись оказала заметное влияние на его прозу. Он стремится передать словами краски и даже их оттенки. Подобно Клоду Моне, рисовавшему Руанский собор в разное время суток и виртуозно передававшему на полотнах прихотливость игры света и цвета, Бреза воспроизводит на страницах книги не только аромат и буйство красок итальянского пейзажа, но и прослеживает, как меняются эти краски от утра к вечеру. Он дважды живописует один и тот же пейзаж, открывающийся с вершины Монте-Агуццо. Вот вид утром: «Море простиралось справа. Я узнавал его не по яркой синеве, сгущавшейся в том направлении, а по серебристым бликам, игравшим вдоль всей линии горизонта. Под прямым к ней углом — Рим; он ближе от нас, чем море, сказал священник Пиоланти, примерно километрах в двадцати. С этого расстояния Рим похож на гигантскую серо-розово-лиловую цветочную грядку. Иногда яркие блики появлялись и в этой стороне — то в одном месте, то в другом; вероятно, это сверкали купола соборов». А вот вечер: «Здесь красиво в любое время. Красивее всего к концу дня. Море, видимое с запада, блестит тогда сильнее и переливается красноватыми тонами. Далекие контуры Рима приобретают фиолетовый оттенок. Испарения над ним сгущаются. А выше — безмерно длинная гряда фантастических медно-розовых облаков с мягкими, расплывчатыми очертаниями». Столь же тонко запечатлена писателем и атмосфера Рима, причем роман нисколько не походит на беллетризованный путеводитель по «вечному городу». Несмотря на все невзгоды, герой Брезы не устает любоваться столь любимым им куполом собора святого Петра — «колоколом-гигантом, вызванивающим тишину», и сокровищами культуры, накопленными Ватиканом.
По сути, главная тема «Стен Иерихона» и «Лабиринта» одна и та же: тщательное исследование механизма власти. Ватикан — тот же Иерихон, но стены его не обрушились от трубного гласа времени, потому что они прочнее и потому что фасад «странного института» постоянно обновляется. А о том, что происходит в XX веке за этими стенами и за бронзовыми вратами в них, дают ясное представление книги выдающегося польского художника, который, перефразировав Декарта, сделал своим девизом “Scribo, ergo sum” — «Пишу, следовательно, существую».
Святослав Бэлза
СТЕНЫ ИЕРИХОНА
MURY JERYCHA
Перевод А. Ермонского
© by Spółdzielnia Wydawnicza „Czytelnik”, Warszawa, 1946
Марии и Кордиану Тарасевичам
I
Всю ночь со среды на четверг Ельский провел в поезде. Под утро он проснулся, перевернулся на бок, взглянул в окно. Опять одно и то же — узенькие, словно доски, поля, островки деревьев, рощицы, напоминающие мазурские плюшки, речки, радующиеся тому, что в них еще есть вода, замершие дети, каждый непременно с гибким прутиком в руке, и люди, бездумно глазеющие на железную дорогу. Подперев щеку рукой, Ельский всматривался в их рыбьи, неподвижные глаза за стеклом. Все стремительно уносилось назад, ускользало — зеленое, искромсанное, придавленное к земле. «Как в колоколе, — прошептал он, — опускаешься в эту провинцию, как в водолазном колоколе под воду. Ужас что за жизнь. Войти в нее все равно что выйти в ночь. Хочется побыстрее вернуться домой. Хорошо только выскочить на минутку — и сломя голову к своим».
«Одеться, что ли? — подумал он. — А, успеется еще. Разве плохо — лежать так, трястись и пугать себя, как страшна жизнь в маленьких городишках. Вот, к примеру, в этом!» — Ельский окинул взглядом крохотную станцию. Поезд и не подумал сбавлять ход: что она ему? Поддразнивать себя, мысленно обрекать на Млаву или Тлушч[1], а самому сидеть в скором, будто на троне или вроде как в футляре из красного плюша, переваривая ворох поручений и сплетен по министерству, которое не позволит пропасть своему любимчику.
«Может, умыться? Пожалуй!» — решил Ельский. Он порылся в чемодане. Есть все, что нужно. Мыло, машинка для правки бритвы, лезвие, резиновый несессер, раздувшийся от туалетных мелочей. Каждая опробована, каждая пахнет заграницей. Помнят о нем приятели, привозят, присылают, чтобы можно было спрыснуться лавандой, собороваться мылами, пастами, кремами, дабы приобщиться английского духу!
— Это вот щетка, — бормотал Ельский, откладывая одежную щетку, — это вот для ботинок, — и присоединил к ней квадратик желтой фланели, — это вот платочек, — его он поместил сверху. — И довольно!
Однако в обоих туалетах кто-то уже засел, хотя вагон, как казалось, не был переполнен. Пришлось вернуться. Времени еще много. Ничего страшного. В худшем случае приедет в город грязным, разве впервой такое? Где-то ведь все равно надо остановиться. Гостиница какая-нибудь! В провинции всегда бывает одна получше, а в ней несколько приличных комнат для приезжих из большого мира. Ельский зевнул и вытянул ноги. «Тридцать лет! — размышлял он, — а я уже маюсь по ночам в вагоне. Молодость, молодость, да совсем не та, что была недавно! А я бы все же не променял ее на прежнюю. Зрелость — это зрелость. И взгляд уже иной. Спокойная уверенность в себе. Умение схватить целое. Только бы и дальше так понимать людей, проблемы, мир. Придут и вес, и власть. Ибо ведь только такие, как мы…» — и лицо его приняло серьезное выражение.
А военный напротив все еще спал. Газету, которую он подложил под сапоги, всю скомкал, шинелью толком не сумел распорядиться, стянул почти всю на плечи да на грудь, фуражка, все больше наползавшая на глаза, взлохматила волосы, черные, цвета воронова крыла, они пучками облепили его голову, скользкие, как пиявки. Вот недотепа! Надо же таким быть: ведь и холодно, и неудобно. Наверняка из какого-нибудь захолустного гарнизона. Ельского передернуло, он встал взять с полки плед, потащил его, плед увлек за собой книгу, которая свалилась на голову военного. Ельский оцепенел. Поспать-то в таком балагане он поспит, но вот заехать себе по лбу не позволит. Затеет скандал. Военный, однако, смотрит в вытаращенные глаза Ельского и говорит обиженным тоном:
— Могли бы и поосторожней! — Потом устраивается поудобнее, словно ослабляет немного петлю сдавившего его отупения, и ворчит: — Третью ночь вот так, в вагоне. — Затем отворачивается и опять надвигает на глаза фуражку.
Ельский еще и еще раз извиняется. «Такая уж у них жизнь!» — приходит ему в голову. Сидят месяцами в какой-нибудь дыре,
