хвоей.
Кроме того, у Войнаровского была биография, которую нельзя не уважать. Во время войны он по поручению партии работал в тылу врага, руководил партизанским отрядом. Павел Петрович, человек книжный и умозрительный (он самокритично считал себя таким), слушал вдохновенно, когда Войнаровский с беззаботной легкостью рассказывал ему эпизоды своей военной жизни.
Павел Петрович вошел в свою комнату и положил на стол тетради, которые принес с собой. Не у всех его учеников в вечерней школе с русским языком обстояло блестяще, и он занимался с ними на каникулах.
Затем Павел Петрович взял мохнатое полотенце, отправился в кухню и смыл с себя пыль и пот летнего городского дня. Для этой процедуры Войнаровский приспособил резиновый душевой аппарат, похожий по конструкции на клистирный.
Надев чистую рубашку и расчесав мокрые волосы детским гребешочком, Павел Петрович, помолодевший и похорошевший, уселся за свой стол и открыл том Ушинского. Он готовил кандидатскую диссертацию о вечерних школах.
Его жизнь была строгой и целеустремленной. Когда-то, студентом, он был жестоко влюблен; девушка предпочла другого, футболиста с могучими ногами. Она вышла замуж за футболиста, хотя он только и умел, что гонять мяч по полю.
Когда-то Павел Петрович писал стихи и даже напечатал несколько. По молодости ему казалось, что у него талант: удивительно легко приходили рифмы… Став старше, понял, что нового слова в поэзии сказать не может. Тогда он запретил себе рифмовать: он слишком любил поэзию, чтобы оскорблять ее версификаторством.
(Впрочем, он поощрял стихотворные занятия своих учеников, считая, что это способствует их эстетическому развитию, и сам руководил молодежным литературным кружком.)
Серьезно относясь к жизни и к себе, он соглашался только на полноценные вещи, что бы то ни было – работа или чувства. После той юношеской любовной неудачи его ни разу не посетила любовь всепоглощающая; а всякая другая казалась ему, воспитанному на высоких литературных образцах, не стоящей того, чтобы ей отдаваться.
У Куприяновых он бывал потому, что ни в одном из знакомых семейств его не встречали так душевно и не были к нему так внимательны; а человек бессемейный ценит эти вещи. Там его окружали симпатичные лица. Там Павел Петрович, освоясь, говорил на любимые темы – об искусстве, о воспитании, и его внимательно слушали. С Ларисой Павел Петрович ощущал себя как со своими учениками: очень взрослым. Ее суждения о поэзии были ребяческие, школьные. Ее влюбленности он не замечал. Он проводил в этой семье час-полтора, пил чай и уходил к своей диссертации. И в этот вечер он занимался ею.
Он читал, думал и делал выписки, а тем временем день догорал, по стене кирпичного дома, что напротив, все выше поднималась вечерняя тень, огненный кирпич становился серым, ярус за ярусом потухали окна, воспламененные закатным солнцем, и наконец оно ушло за ту крышу, под которой сидел Павел Петрович. Читать стало темно. Не отрывая глаз от книги, он протянул руку и зажег настольную лампу под зеленым абажуром.
Хлопнула входная дверь – это Войнаровский, сосед. «Больше не придется работать», – подумал Павел Петрович. Когда Войнаровский бывал вечером дома, они чаевничали вместе.
И действительно, Войнаровский вскоре постучался и вошел, говоря:
– Кушать подано.
В одной руке у него был огурец, и он с хрустом грыз его белыми зубами. Лицо у него молодое, голубоглазое, ясное, с девичьим румянцем.
– Идем, идем… пастырь. Есть хочется зверски…
– Почему пастырь? – спросил Павел Петрович, прибирая свои бумаги.
– А чем не пастырь? Ну, сеятель, если вам больше нравится. Сеете разумное, доброе… Чистенький: боретесь с пережитками высокими словами высокой литературы; а мы засуча рукава это дерьмо вычерпываем, пережитки… в их вещественных проявлениях. Как у Маяковского? «Я, ассенизатор…»
– «И водовоз».
– Вот-вот. Именно. Это про меня.
Они перешли в кухню.
– Это по какому же поводу? – спросил Павел Петрович, увидев великолепие стола.
На хирургически чистой клеенке было наставлено множество яств: копченый сиг, холодное мясо, холодные цыплята, кильки, огурцы, клубника. Все было аккуратно разложено по тарелкам, хлеб нарезан ломтиками. В центре стояла бутылка водки.
– По одной для начала, – сказал Войнаровский, наполняя рюмки. – Сига особенно рекомендую, упоительная рыбка.
– Да что такое? – допытывался Павел Петрович. – Вы именинник?
– Поводов много, не знаю, с какого начать. Повышение по службе получил – раз. В звании повышение выходит – два.
– Значит, будете майором?
– Значит, майором.
– Большое звание для вашего возраста, – заметил Павел Петрович, который только к концу войны, после безупречной политотдельской службы, дослужился до лейтенанта.
– Да должность такая, что капитану занимать неудобно, вот и представили. Назначен на место, которое покойный полковник занимал, видите, какой поворот.
– Не вздумайте уверять меня, – сказал Павел Петрович, – что вам это не нравится. Вам все это очень нравится – и звание, и место. За дальнейшие ваши успехи.
Они чокнулись.
– Приглашаю вас на новоселье, – сказал Войнаровский.
Павел Петрович глотнул и даже забыл закусить.
– Как на новоселье?
– Переезжать придется, – сказал Войнаровский. – По должности положена и квартира. Здесь мне теперь жить нельзя.
– И скоро переезжаете?
– Завтра утром приедут за вещами. Секретарь сказала, в восемь утра, – у меня теперь свой секретарь.
Он оглядел маленькую кухню, остановил взгляд на душевом агрегате и на расписном украинском кувшинчике – глечике, стоящем на полке.
– Душ я вам оставлю. А хотите глечик? На память. Учтите – он с Сорочинской ярмарки. Я к вам привык, вы знаете?
– Неожиданная новость, – сказал Павел Петрович.
Он имел в виду не то, что Войнаровский к нему привык, и не то, что глечик с Сорочинской ярмарки, а то, что им приходится разлучаться, когда они так прекрасно устроились вдвоем и живут душа в душу.
И он подумал, что у него вряд ли будет другой такой сосед, как Войнаровский, и как много значит для холостяка иметь по соседству, в квартире, подходящего человека.
– Я и решил, – сказал Войнаровский, – что нам с вами надо на прощанье выпить. Вы не обижайтесь, я дам вам дружеский совет: вам следует жениться, Павел Петрович.
– А вам? – спросил Павел Петрович.
– Мне тоже, – серьезно ответил Войнаровский. – Но у меня неудачно складываются обстоятельства… – Он потер рукой лоб. – А у вас, я слышал, обстоятельства складываются удачно.
– Какие, с чего вы взяли?
– Вас видели в театре с женщиной. Женщина хорошая. Муж – дрянь, а она хорошая женщина.
Павел Петрович начал краснеть.
– Это совершенно не то… Совершенно не те отношения.
– Да? А вообще вы думали о женитьбе?
– Думал.
– И к какому пришли заключению?
– Я пришел к заключению, что жениться надо в том случае, если в человеке ощущаешь необходимость.
– Золотые слова, – сказал Войнаровский задумчиво.
