на перрон за шесть минут до отхода.
И почти сразу увидел мать. Она стояла у вагона с букетом цветов и счастливо улыбалась ему: она его тоже увидела сразу.
– Вот он! – с торжеством воскликнула она, свободной рукой обвила его шею, притянула и поцеловала. – Я говорила – он придет! Я тебя все время жду.
Он поцеловал ее горячо, по-настоящему тронутый. Она была приподнятая, праздничная, благодарная ему за то, что своим приходом, своим поцелуем он избавил ее от огорчения, от грустных мыслей… «Знаете что? – говорило ее воинствующе-энергичное лицо, – давайте-ка нынче без неприятностей, я вот в Москву еду и рада, мне, видите, какие цветы принесли, – не хочу на сегодняшний день неприятностей, и все!»
– Мальчик, родной, ненаглядный мой, – быстро прошептала она ему в ухо, целуя.
– Молодец, Геня, что приехал проводить, – стальным голоском сказала Юлька. – Как твои дела? Все в порядке? Ну, хорошо…
Юлька, Лариса, Андрей, еще какие-то люди – должно быть, сослуживцы матери – стояли рядом. Геннадий поздоровался. «Мой сын!» – радостно говорила мать, представляя его незнакомым… Рука Ларисы была отчужденная, боязливая. Он слегка сжал ее пальцы; они неприязненно отдернулись…
Посадка кончилась, отъезжающие входили в вагоны, какой-то гражданин с чемоданом выскочил как ошпаренный из здания вокзала и мчался вдоль поезда. Мать взяла Геннадия за руку и крепко сжала.
– Нагнись, – сказала она. – Геничка, я устала, что ты на отшибе. В одном городе и врозь, зачем, с какой стати? Лариса, возможно, выйдет замуж. Нагнись. Он хороший человек…
– Внимание! – сказало радио и отдало предотъездные распоряжения.
– А ты будешь с нами. И все войдет в норму, – властно сказала мать, быстро простилась с провожающими и вошла в вагон.
В освещенные, с полуопущенными рамами окна было видно, как она прошла по вагонному коридору, заглянула в купе и положила букет на столик. Потом подошла к окну, поднялась на цыпочки, и поверх рамы взглянули ее счастливые глаза.
– Вот как я вас вижу хорошо, – сказала она.
– Ты пиши, – сказала Юлька. – А то у тебя привычка: уедешь, и ничего даже не известно, как ты и что.
Свистнул паровоз, поезд тронулся.
– Папе передавайте привет, – сказала мать.
Провожающие пошли рядом с вагоном. Мать махала рукой, поезд пошел быстрей, рука исчезла.
– Все! Проводили! – сказал Андрей и взял Юльку под руку.
А Лариса взяла под руку незнакомого человека, некрасивого, с морщинами на лбу и с озабоченным выражением лица. «Уж не за этого ли собирается? – подумал Геннадий. – Убила бобра…»
– Геня! – окликнула Юлька.
Ей стало его жалко, что он один, когда они все вместе. Он нехотя приблизился к ней.
– Пойдем с нами, – сказала она. – Расскажи, как ты поживаешь.
– Да ничего, – пробормотал он, – а ты как?
– У меня экзамены с первого, – сказала Юлька. – Я подала в учительский. Не знаю, как будет. В этом году колоссальный конкурс.
Геннадия не волновали ее заботы. Возбуждение его улеглось, на смену пришла усталость, захотелось спать. Он смотрел на Ларису, как независимо она идет впереди об руку с незнакомым ему человеком, и думал: «А как страдала, когда я разлюбил. Говорила – жить не хочется».
– Я на трамвай, – сказал он. – Пока.
Они стояли на привокзальной площади.
– Ты приходи, Геня, – сказала Юлька.
– А то ты без меня скучаешь, – поддел он.
Она прямо посмотрела ему в глаза.
– Нет, не скучаю, – сказала она. – Но мама и папа скучают. И ты с этим обязан считаться.
Трамвай только что отошел, на остановке у фонаря никого не было. Перейдя площадь, Юлька оглянулась. В ней теснились неясные, расслабляющие чувства; она старалась победить их доводами разума. И уж вовсе неразумной была боль, уколовшая ее, когда, оглянувшись, Юлька увидела на ночной площади, под фонарем, высокую фигуру брата.
Глава одиннадцатая. Пожар
Хоронили полковника милиции.
Павел Петрович не любил похорон и остановился у края тротуара только потому, что погребальная процессия преградила ему дорогу. Потом он догадался, что хоронят того человека, о смерти которого ему рассказывал его сосед Войнаровский. Павел Петрович поискал Войнаровского среди людей, шедших за гробом; но его там не было.
Гроб стоял на грузовике, убранном красными полотнищами с черной каймой, и весь был закрыт венками. Грузовик двигался очень медленно. Впереди шли милиционеры с медными трубами. Они играли траурный марш Шопена. Сзади шли милиционеры без труб, правильными рядами, в ногу, хоть и медленно. Ноги в сапогах поднимались враз и глухо опускались в такт маршу.
За милиционерами, отступя, шла небольшая горсточка штатских, а в хвосте тащились легковые машины.
Трамваи остановились, из них смотрели люди.
Павел Петрович постоял на краю тротуара, пока длинная процессия с музыкой и высоко поднятым гробом в цветах не проплыла мимо; тогда он перешел улицу и пошел домой.
Он жил неподалеку, в новом доме, в одной квартире с Войнаровским.
У них было по комнате в этой двухкомнатной квартире, а передняя и кухня общие. Павел Петрович получил ордер почти одновременно с Войнаровским. Они познакомились и сдружились, насколько возможна дружба между людьми, которые мало бывают дома.
Войнаровский был идеальным соседом. Он был холостяк, как и Павел Петрович, но заботливо относился к быту, а все маленькие удобства, которые скрашивают холостяцкое существование, были введены по его инициативе. Он приобрел штопор, консервный нож, электрический чайник и электрический утюг и предложил Павлу Петровичу пользоваться этими важными предметами. Он научил Павла Петровича гладить и внушил ему, что при любых обстоятельствах уважающий себя мужчина обязан выходить из дому со складкой на брюках; и они по очереди гладили брюки на кухонном столе, подстелив одеяло, которое купил для этой цели Павел Петрович. Время от времени в их квартире появлялась дворничиха; она мыла пол и вытирала пыль. Она же стирала им белье. Оба были чистоплотны и брезгливы, как старые девы.
Павел Петрович чувствовал к Войнаровскому приязнь и интерес не только потому, что тот помог ему благоустроить быт. Войнаровский был человек занятный. Хотя Павел Петрович не наблюдал Войнаровского в его служебной деятельности, но понимал, что эта деятельность требует смелости, решительности и подвижности ума. У Войнаровского были порывы: так, например, под Новый год, когда они только что перебрались в эту квартиру и у них даже мебели еще не было, Войнаровский вдруг объявил, что без елки нельзя, как же без елки, бросился на ночь глядя искать по городу и принес большое некрасивое дерево. Оно стояло в его комнате, он повесил какие то шарики и говорил: «А все ж таки приятно». А потом дворничиха уволокла дерево, засыпав лестницу
