и мужской голос спросил: «Сергей дома?», а голос тети Поли ответил: «Дома, дома». И другой мужской голос что-то сказал, и мужчины засмеялись.
– Кирилл Матвеич, если не ошибаюсь, – сказал Сережа, вслушиваясь, но не двигаясь с места.
Плотный человек хорошего роста, с веселым лицом и седыми висками, широким шагом вошел в столовую. Он поцеловал Сережу, сказал Саше: «Сидите, сидите», бросил на буфет легкий плоский портфель, снял свой светло-серый пиджак и повесил его на спинку стула. Движения у него были уверенные, хозяйские. Лицо выражало доброту и важность.
– Поля, – сказал он, – быстренько – приготовьте Кириллу Матвеичу душ. А может, ванну тебе, Кирилл? – крикнул он.
– Полюшка, – стонущим голосом сказал Чуркин, входя и тоже стягивая пиджак, – что хотите, душ, ванну, грязному все едино. Все мои Нины разъехались, в квартире ремонт, пожалейте хоть вы.
– А пока она приготовит, давай чайку выпьем, – сказал Борташевич.
– Я лучше потом пивца холодного, – сказал Чуркин. – Будет пиво, Поля?.. А сейчас я бы побрился. Хочу быть красивым.
– Знакомьтесь, – сказал Сережа. – Это мой новый знакомый, бригадир Любимов.
– Ну-ну, – сказал Чуркин. – Здравствуйте. Я вас где-то видел. Видел, а? На постройке. А на какой?
Тетя Поля налила в чашку горячей воды и увела его бриться. Видимо, председатель горисполкома был в этой семье близким человеком.
– Вы на постройке работаете? – спросил Борташевич. На Сашу посмотрели рассеянные глаза с усталой смешинкой. Саша с грустью подумал, что, не будь войны, его отец вот так же приходил бы после работы домой и садился на главном месте, и мать наливала бы ему чай. И было бы с кем поговорить дома, не было бы в помине никакого Геннадия.
– Почему ты не на даче? – спросил Сережа.
– Задержался, совещание, – ответил отец. – Не захотелось ехать на ночь глядя… Ну, а помимо того, мне же все-таки интересно, как ты тут существуешь. Звоню днем – тебя нет.
– Мы, помнится, условились, – сказал Сережа, – что я не отчитываюсь в своих поступках, хотя бы в период июль – август.
– Да боже сохрани! – сказал Борташевич, смеясь глазами. – Разве я отчета требую. Просто интересуюсь по-отцовски, по праву, так сказать, родительского чувства.
– У меня все хорошо, я здоров, – сказал Сережа. – Как тебе нравятся корейские сообщения?
Они заговорили о войне в Корее. Собственно, говорил Сережа, а отец – Саша заметил – только поддерживал разговор и любовался сыном. За круглым столом было светло и уютно. «Хорошая, должно быть, семья, – думал Саша. – Прекрасная семья!» И ему было грустно и приятно смотреть на них.
– Непременно пойди на «Похитителей велосипедов»! – с жаром говорил отцу Сережа. – Мы сегодня были. Пойди непременно!
Саша допил чай и подумал: пора уходить. Сережа проводил его до угла и взял с него слово, что он придет завтра.
Вечер был жаркий. Из городского сада доносилась музыка. Саша шел, а перед ним то и дело всплывало женское лицо с блестящими черными глазами и светлым пятнышком на смеющихся губах. И хромой мальчик, которому до всего на свете есть дело, и его добрый седой отец, и чужая большая квартира со сдвинутой мебелью, с травкой в ящиках, и этот душный вечер, и фонари – все приобретало особенный, высший смысл, потому что на все светило это лицо. «Первое место по метанию диска заняла Екатерина Борташевич». Почему эти слова наполняли Сашу гордостью, что ему?.. Они сливались с музыкой, доносившейся из сада. Музыка играла все одно и то же: «Первое место по метанию диска заняла Екатерина Борташевич»… Круглые матовые фонари горели жемчужным светом. Звонил за углом трамвай. В темной впадине ворот смеялся кто-то – будто ворковал – тихо и сладко.
Геннадий шел от Цыцаркина. Фонари расплывались в большие мутные пятна. Мостовая качалась, как палуба: Геннадий выпил.
Он шел медленно, желая привести себя в порядок и собраться с мыслями. Скверная произошла история… Черт ее возьми, лучше бы не было этой истории…
Он сунул руку за борт пиджака, ощупал внутренний карман: вот они, деньги, всучил-таки ему деньги Цыцаркин…
С Цыцаркиным знакомство было устоявшееся, прочное. Цыцаркин обласкал Геннадия с первой встречи. «Что за юноша, ах, что за юноша! – сказал он. – Всю жизнь мечтал иметь такого сына!» Геннадий, только что рассорившийся с семьей и отлученный от дома, выслушал это не без удовольствия.
– Дорофея Николавна Куприянова – ваша маман? – спросил Цыцаркин. – Встречались когда-то… на заре туманной юности… Но – разошлись, как в море корабли… Захаживайте, милости прошу. Заграничными пластинками интересуетесь?..
У него было вольно, никто не навязывал Геннадию никаких правил и взглядов. Не хочешь работать – не работай, твое личное дело. Хочешь пить – пей. Выпивка всегда самая лучшая. Хочешь ухаживать за женщинами – ухаживай. Женщины у Цыцаркина бывали разряженные, смешливые, необидчивые. Там играли в преферанс по крупной, небрежно записывая сотенные ремизы. Играть Геннадий не решался, но смотреть – нравилось…
Как-то зимой Геннадий зашел и рассказал, что у них в квартире выиграли по займу десять тысяч. Цыцаркин отвел Геннадия в сторону и сказал, что купил бы выигравшую облигацию. Геннадий разинул было рот, вроде Саши, но Цыцаркин сказал внушительно: «Получишь комиссию; только антр-ну, и меня там не называть, я зайду инкогнито». Геннадий сообразил, что дело выгодное, и решил осчастливить Зину и ее вислоухого мальчишку. Мальчишка смотрит на него как на трутня. Так вот на же тебе!..
Было ясно, что Цыцаркин занимается какими-то делами, за которые не гладят по головке. За глаза Геннадий презрительно называл его: «тип», но… вина у «типа» были хорошие, пластинки самые что ни на есть заграничные, а главное – «тип» относился к Геннадию с уважительным интересом, даже с любованием, даже хамить разрешал, пожалуйста. «Черт с ними, я не следователь. Кому надо его ловить, те пусть и ловят». Саша заявил в милицию о продаже облигации; Геннадий очень испугался, что в милиции записана его фамилия, и побежал к Цыцаркину. Тот отнесся к сообщению хладнокровно.
– Дурачок, – сказал он про Сашу. – И ты-то хорош. Я был в уверенности, что эти лишние пять тысяч тебе пойдут, что ж ты это так сплоховал?.. Ты, я вижу, тоже… идеалист.
– Я махинациями не занимаюсь, – свысока сказал Геннадий. – Что теперь делать будем?
– А ничего не будем делать. Подумаешь, мальчик заявил. Где факты? Где свидетели? Это же недоказуемо, как миф. Я той облигации в глаза не видал и у тебя не был сроду. Понадобится – полдюжины свидетелей приведу, что я в тот вечер был в кино. Гуляй, Геня, спокойно.
– А если найдут у вас облигацию?.. –
