вкупе со слабостью она чувствовала себя очень старой.
Когда она протягивала особенно длинную коричневую нитку, самый низ живота вдруг пронзила острая боль. Накатила и быстро прошла. Через несколько минут вновь повторилась и пронизала чрево, задержавшись на несколько секунд, прежде чем тоже исчезнуть. Мария Сетон еще не закончила последний куплет песни, которую запела при первом приступе боли, как настал третий. На сей раз она узнала страшного, знакомого вестника. Это были родовые схватки.
– Нет! – вскричала она, вскакивая, бросая вышиванье и ощупывая живот, словно надеясь обнаружить что-то.
Мария Сетон прекратила петь и подняла глаза.
– Я боюсь… – Мария снова села. – Нет, этого быть не должно, нет. У тебя не болит живот от рыбы, которую мы ели на ужин?
Сетон отрицательно покачала головой.
И Мария снова почуяла боль.
– Это ребенок! – крикнула она. – Пошлите за врачом! – Заметив взгляд Сетон, добавила: – Должен же здесь быть врач для Дугласов! Все равно, кто бы ни был, только бы разбирался в родах! Ох! – Она поднялась и начала подниматься по лестнице в спальню.
Улегшись на узкой кровати, ждала, затаив дыханье, надеясь, что боль прекратится. И вдруг вся тупая покорность исчезла, она поняла, что осталось еще одно, чего ей хочется, о чем она страстно мечтает: дитя Босуэлла! Она не должна потерять его!
Врач, живший в замке, принявший в Лохливене множество родов, явился быстро, заставил ее раздеться и осторожно ощупал живот.
– О, прошу вас, спасите мое дитя! – умоляла она, плача. Это были первые слезы, которые она пролила на острове.
Он принялся рыться в коробке, которую принес с собой, бормоча про себя:
– Смесь крепкого вина, и дурмана, и английского паслена может помочь. Но это опасно, ибо трудно дать надлежащую дозу. Слишком мало – и не поможет, слишком много – и можно вас отравить.
– Я бы рискнула, – проговорила она.
Он вытащил две маленькие бутылочки и послал за каким-нибудь крепким напитком. Потом, работая на маленьком столике в центре комнаты, тщательно взвесил травы и всыпал их в стаканчик крепкого красного французского вина. Мария смотрела, как он взбалтывает содержимое и подносит к свече. Пока она наблюдала, пришли и прошли еще две схватки.
Он немного разбавил микстуру, поднес ей, и она выпила; напиток был острым и горьким.
– Теперь закройте глаза, – сказал он. – Постарайтесь лежать как можно спокойней и тише.
Она слышала, как он ходит по комнате, переставляя вещи и готовясь. Колыбельки не будет; если ребенок родится, он может не выжить. Она узнала мягкий шелест сворачиваемой ткани; это, должно быть, будут бинты, которыми они пользуются, чтобы останавливать кровотечение и перевязывать раны, возникающие при родах. Послышался звон медных тазов, их вытирали и устанавливали в сторонке; в одном будет теплая вода, в другой будет литься кровь.
«Боже милостивый, – молилась она, – пусть ничего из этих вещей не понадобится. Пусть не будет ни крови, ни родов, ни надобности в бинтах и воде. Я знаю, я обманула Тебя. Я прошу прощения. Но не губи меня, не оставляй меня…»
Лекарство подействовало, у нее закружилась голова, и все вокруг подернулось туманом. А боли продолжались, и даже чаще. Она услышала, как врач предупредил взволнованным и расстроенным тоном:
– Теперь надо быть наготове! – и ощутила холодный край медного таза, который подсовывали под нее.
– Тужьтесь! – велел он, но она не слушалась и дико кричала, стараясь удержать внутри тельце, пытавшееся высвободиться из нее. Оно опускалось все ниже, несмотря на ее попытки предотвратить это. Она напряглась изо всех сил и завопила в отчаянии и мольбе. Роды неумолимо продолжались, и в руках у врача оказался крошечный, кровавый, скользкий кусочек. Мария скорчилась, всхлипнула, и за ним тут же последовал другой.
– Двойня! – удивленно сказал врач.
Комочки вышли на свет так рано, что и не могли выжить. Он осторожно обмыл их и сообщил, что это были мальчики. Потом завернул их в мягкую фланель, а Мария все звала и рвалась. Мария Сетон стояла возле нее, держала за руки, старалась успокоить.
– Вы же знаете, они родились слишком рано, – сказал врач, пытаясь, как мог, смягчить жестокие слова.
– Дайте мне посмотреть! – рыдала она.
– Я не советую… – начал было врач, но Сетон кивнула ему:
– Пусть посмотрит. Ничто не ранит ее больше того, что уже случилось.
Он нерешительно поднес к ней кусок ткани и разрешил посмотреть. Она тупо уставилась на них, протянула дрожащую руку и прикоснулась к каждому по очереди. Закрыла глаза и рухнула на подушки. Врач отошел.
– Вы похороните их, правда? – спросила Сетон. – Не бросайте, похороните с почестями.
Врач кивнул.
– Как пожелаете. – Он взглянул на королеву. – Боюсь, для полного выздоровления понадобится очень много времени. Дайте ей отдохнуть. И позовите меня, если что-то случится.
Врач не успел допить обычный стакан вина перед сном, как за ним пришла Сетон.
– У нее сильное кровотечение, – сообщила она. – Оно началось неожиданно и теперь не останавливается.
Он поспешил через двор замка назад в башню. К моменту его прихода постель была залита кровью, и она все текла. Он со всей поспешностью принялся действовать; поднял Марию на ноги, наложил чистые повязки на место кровотечения, дал ей порцию сушеного тысячелистника и репейника, снова смешанных с вином. Но лишь к середине ночи кровь наконец перестала течь и пузырящийся поток иссяк. К тому времени Мария была совершенно белой и такой слабой, что едва могла шевелиться. Врач опасался, что лекарства усилят слабость, что она потеряет сознание и, возможно, умрет.
К рассвету она то теряла сознание, то приходила в себя, глаза ее были закрыты, несмотря на все усилия врача заставить ее держать веки открытыми. Борьба казалась непосильной и бесполезной. Детей нет. Босуэлла нет. Но, как ни странно, она все старалась удержаться на краю темной бездны, мягкой, дружелюбной, манящей тьмы. Ей наконец захотелось жить, несмотря ни на что.
Глава 60
Весь день Мария пролежала, наблюдая, как солнечный свет перемещается из одного окна в другое, по мере движения солнца по небу. Сетон принесла супу, лучшего белого хлеба и красного вина для восстановления потерянной крови. Мария лежала, такая же невесомая, как шелковый шарф, накинутый на спинку кресла, и почти прозрачная.
«Дитя моего – нет, детей, – никогда не будет, – думала она. – Как странно думать не „дитя“, а „дети“. Они были бы принцами и, если бы унаследовали хоть половину силы и смелости Босуэлла, вошли бы в анналы Шотландии. А теперь… теперь, может быть, у нас никогда не будет детей, никогда больше», – думала она, и ее
