ноги повелителю за чудо, что он сотворил с дорогой его сердцу женщиной. Сююмбика-ханум и сама не заметила, как весь вечер провела в беседе с беком. Скорей всего, они оба этого не заметили, так были увлечены воспоминаниями о прошлом. Однако Джафар-ага почувствовал хорошо скрытое от посторонних недовольство повелителя и поспешил предупредить любимую госпожу об опасности.
В первое мгновение ханум овладел слепой гнев. Как мог муж унижать её недостойными подозрениями? Разве недостаточны были доказательства её любви, которые хан получал каждую ночь? Ей самой казалось, что чувства к мужу превратились в неистощимый бурлящий поток, могла ли она думать о других мужчинах, если в сердце царил только он – единственный?! И тем более оскорбительной показалась ревность супруга сейчас, когда она носила под сердцем его ребёнка! Но Сююмбика, познавшая большую любовь, ещё не изведала горького, отравляющего душу чувства ревности. Она не понимала повелителя, желавшего владеть своею драгоценной жемчужиной безраздельно. А он хотел быть единственным мужчиной, на кого она обращала свой взгляд, сосредоточием Вселенной, богом для своей возлюбленной.
Джафар-ага угадал верно, нотки ревности запели свою извечную, сводящую с ума песнь в душе хана. В гареме с его строгой охраной и слежками при обилии евнухов и прислуги прямая измена любой из женщин повелителя делалась невозможной. Но какой охраной, какими слежками можно вытравить из сердца женщины мужчину её мечты? Этот лёгкий вздох, румянец на нежных щёках, оживлённый смех… О, как это невыносимо видеть! В любви Сафа-Гирей впервые испытал такую неуправляемую бурю чувств, ещё ни одна женщина не овладевала его сердцем столь сильно. И ни разу он не испытывал такую глубокую и сильную боль, как при виде смеющейся Сююмбики, беззаботно беседующей с беком Тенгри-Кулом. Каким светом сияли глаза этих двоих! Что за трепетная дружба связывала их?
Сафа-Гирей едва дождался окончания пира и, удалившись в свои покои, с трудом нашёл силы отправить слугу с посланием к Сююмбике. Он сожалел, что не сможет навестить ханум этой ночью, потому что повелителя ждут на военном совете. Сафа-Гирей ещё утром отложил совет и этой ночью был свободен для утех с любимой женщиной, но сам лишил их себя. Со смешанным чувством обиды и досады, он думал, что не сможет взглянуть в сияющие глаза жены, боясь обнаружить в тающей глубине бездонных зрачков образ красавца-бека.
В тот же час по приказу к нему доставили Хабиру – старшую служанку ханум. Сафа-Гирей был краток. Не глядя на испуганную женщину, он потребовал выложить всё, что та знала о прежних отношениях бека Тенгри-Кула и ханум. Хабира заверяла повелителя в своей глубокой преданности, кланялась и клялась, что ничего не знает. И лишь когда повелитель с потемневшим от гнева лицом кликнул палача для пыток, Хабира вскрикнула и взмолилась, что расскажет всё. То, что поведала прислужница, не успокоило разыгравшейся ревности господина. Казалось, между молодым беком и женой Джан-Али тогда не происходило ничего необычного. Это были редкие встречи в приёмной или саду, всегда в присутствии служанок. Они беседовали о поэзии, иногда о Джан-Али, Сююмбика почти всегда плакала, бек утешал и защищал её перед ханом. Но что крылось за всем этим? В ярости Сафа-Гирей швырнул о стену дорогую китайскую вазу, вид жалобно звякнувших осколков привёл его в чувство. Он подумал, что окажись минуту назад перед ним Сююмбика, и он задушил бы её собственными руками, убил бы самое дорогое, что у него есть. Сафа раненым зверем метался по комнате и только усилием железной воли сумел взять себя в руки и заставить лечь в постель. Впереди был рассвет, а утром повседневные заботы могли отвлечь от приступов жгучей ревности.
– Потом, – шептал он, – завтра я разберусь во всём.
Хан уставился немигающим взором в тёмный потолок, в возбуждённом мозгу рождались первые шаги, какие следовало сделать. Близилось время похода, и в набег он решил взять бека Тенгри-Кула. Только вернётся ли бек назад – это уже в воле Всевышнего.
А Сююмбика даже не догадывалась, какая туча собиралась на безоблачном небосклоне её счастья. Ещё с утра мысли крутились вокруг жён Сафа-Гирея, и она не видела большей заботы, чем отношение повелителя к покинутым супругам. Если бы верный Джафар не раскрыл ей глаза, она продолжала бы находиться в блаженном неведении. Оставленная главным евнухом в одиночестве, Сююмбика в задумчивости распахнула дверь и кликнула верную служанку:
– Оянэ!
Но та не откликнулась, и Сююмбика, распахнув следующую дверь, обнаружила за ней Хабиру. Всегда степенная и важная старшая служанка показалась ей больной, жалкой и осунувшейся. Она с испугом взирала на стоявшую на пороге комнаты госпожу, словно та была ожившим призраком. Тучное тело женщины сотрясала дрожь.
– Что случилось, Хабира? – Изумлённая Сююмбика переступила порог комнаты служанки, и женщина в тот же миг рухнула в ноги госпоже. Захлёбываясь слезами, она вскрикнула:
– Ханум, простите! Простите меня, ханум, я не хотела ничего говорить, но господин заставил! Он… он приказал меня пытать!
– Пытать тебя? – Руки Сююмбики невольно сжались в кулаки. – Кто посмел трогать моих слуг?! Говори, Хабира!
– Он может всё, он – наш повелитель! – И Хабира снова залилась слезами.
Сююмбика задумалась. Она отвела руки служанки, которыми та цеплялась за её платье, и выглянула в узкий коридорчик, не обнаружив никого, поспешно захлопнула дверь. Оставшись наедине с Хабирой, ханум присела на низкое саке и строго произнесла:
– Успокойся и расскажи всё по порядку. За что хан приказал пытать тебя?
Хабира согласно кивнула, отёрла заплаканное лицо краем цветастого покрывала и поведала в подробностях о ночном допросе у повелителя. Когда она дошла до рассказа о разгневанном хане, разбившем китайскую вазу, Сююмбика охнула и опустила руку на свой живот.
– Что с вами, ханум?! – Хабира вскочила на ноги, с тревогой вглядываясь в побледневшее лицо молодой госпожи. – Вы напрасно испугались, – тут же затараторила она. – Повелитель не тронет вас и пальцем, ведь вы ждёте от него ребёнка! Да на вас и вины нет, может быть, только самую малость. В прошлый вечер вы были слишком внимательны к беку, вот за это ваше внимание бек Тенгри-Кул поплатится жизнью, а вам не сделают ничего! Уж поверьте мне, я в гареме служу с детства, если бы хан хотел вас наказать, то наказал бы давно, ещё сегодня утром…
– Оставь меня, Хабира, – прервала поток её речей Сююмбика. Она кивнула головой в сторону двери. – Оставь! Я хочу побыть одна.
Хабира покорно склонилась, пятясь назад, выбралась из комнатки. Дверь бесшумно захлопнулась следом за ней и отделила Сююмбику тонкой дощатой перегородкой от всего мира. И
