смирился с ее потерей и в лекарской суете видел всего лишь унизительный ритуал. Что-то довлело над его потомством: четверо сыновей умерло во младенчестве, и вот теперь шестнадцатилетняя Прасковья...
И не уходил страх за других детей.
С тяжелым сердцем он пошел к жене, но по дороге решил пока не говорить ей, что дела дочери плохи. Последнее время Веру Федоровну мучили мигрени, она не выносила яркого света и целыми днями лежала в плотно зашторенной комнате, с холодной салфеткой на лбу. Вяземский подошел к ней, поцеловал мягкую безвольную руку.
— Что доктор? — спросила Вера Федоровна, не открывая глаз.
— Все то же: агитирует ехать летом в Италию. Сегодня же переговорю с Канкриным об отпуске.
— А со службы к Виельгорским поезжай. На меня смотреть толку мало.
— К вечеру яснее будет... — Вяземский замялся: он и в самом деле хотел побывать у Виельгорских, но не знал, как поступить с женой. — Может быть, тебе полегчает и ты тоже поедешь?
— Поезжай, поезжай, развейся, — сказала Вера Федоровна, отнимая руку и тем как бы давая знак, что ему следует уйти. — Да не спеши домой, мне одной лучше болеть.
Князь кивнул, не уверенный, правда, что жена видит его кивок, и вышел вон.
На службу в министерство финансов он приехал к полудню. Сюда его определили по протекции великого князя Константина Павловича — денежные дела вконец расстроились, и пришлось бить челом в поисках жалованья. Просился по части просвещения или хотя бы юстиции, ан нет: государь решил, что министерство финансов как раз то самое место, где следует проявлять себя поэту. Отказаться после долгих лет опалы и противостояния власти было невозможно. Царь оценил явленную покорность и вскоре позолотил пилюлю — произвел в камергеры, на что Пушкин незамедлительно отозвался посланием:
Любезный Вяземский, поэт и камергер...
(Василья Львовича узнал ли ты манер?
Так некогда письмо он начал к камергеру,
Украшенну ключом за верность и за веру.)
Так солнце и на нас взглянуло из-за туч!
На заднице твоей сияет тот же ключ.
Ура! хвала и честь поэту-камергеру.
Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.
Служба не обременяла, но и не доставляла радости. Сегодня же, как по заказу, дабы окончательно выбить его из равновесия, в министерской приемной возникла долговязая фигура Нестора Кукольника, ставшего недавно, если верить «Библиотеке для чтения», «юным нашим Гете» с притязаниями на место первого русского поэта и заодно (долой скромность!) первого русского драматурга. Хорош Гете, у которого «тростник шепчет, как шепчут в мраке цепи», а «губы посинели цветом моря»! Единственная польза от него, что прикрыли «Московский телеграф». Как написал неизвестный эпиграмматист:
Рука Всевышнего три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ход дала
И Полевого удушила.
Бес надоумил издателя «Московского телеграфа» Николая Полевого поместить в журнале недоброе слово о драме Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», с восторгом принятой Его величеством. Непростительная промашка для человека, близкого по взглядам к автору критикуемой драмы. Когда неделю назад вышло решение о запрещении журнала Полевого, «литературная аристократия» не удержалась от злорадных оценок — а причислены к ней стараниями изданий наподобие «Московского телеграфа» оказались и Пушкин, и Жуковский, и Вяземский, и многие прочие. Вяземский в силу природной резкости характера радовался погромче других. Говорят, это дошло до Кукольника и тот сказал, что не испытывает удовольствия от наказания Полевого в опасении попасть в дурную компанию.
Так это было или нет, неизвестно, по Кукольник от самых дверей приемной рассыпался в любезностях, сохраняя, однако, обычную для себя полупрезрительную мину, и это несоответствие выражения лица и произносимых слов разом вывело князя из себя. Захотелось сказать Кукольнику гадость, спровоцировать его на скандал. Но Вяземский взял свой характер за горло (умертвил плоть, как шутил в таких случаях записной весельчак Сергей Соболевский), никак не выказал раздражения и даже обещал лично проследить, чтобы прошение Кукольника о денежной ссуде поскорее попало на стол Канкрину.
Покончив с делами в министерстве, он отобедал в ресторации и вернулся домой. Княгиня Вера Федоровна дремала, он не стал ее тревожить и некоторое время провозился в кабинете с бумагами, а с наступлением вечера направился к Виельгорским — несмотря на сильный ветер, пешком; экипаж ехал за ним в некотором отдалении. Непогода разогнала гуляющих по Невскому, знакомых попадалось мало, и ничто не отвлекало от дурных предчувствий. Который год они владели Вяземским и до такой степени преломлялись в его размышлениях, что почти превращались в знание; в глубине души он надеялся, что явится некто и обратит это знание в прах.
Он родился под счастливой звездой: знатность, богатство, жизнь в одном доме с Карамзиным, старшим другом и родственником, удачи на поэтическом поприще, признанное геройство на Бородинском поле, близость к императору Александру... Но затем судьба стала выравнивать чаши весов, и беды посыпались на него одна за другой. Хуже того: Вяземский ничем не мог защититься от мысли, что главная катастрофа впереди. Воспоминания о невозвратном лишь подчеркивали тщету его усилии в настоящем и будущем. Прав оказался римский философ Боэций: «При всех превратностях судьбы самое большое несчастье - быть счастливым в прошлом».
В особняке Виельгорских, расположенном рядом с дворцом великого князя Михаила Павловича, было уже многолюдно; все вертелось вокруг патриарха поэзии Ивана Ивановича Дмитриева. Сам пожилой патриарх говорил мало, в основном о былом; ему вторили, и весь разговор сводился к оглашению разного рода исторических анекдотов.
Больше других усердствовал Пушкин, который рассказывал о событиях давно минувших лет с таким воодушевлением, будто сам в них участвовал; нынче, похоже, он был в ударе. Честолюбие его, задетое производством в камер-юнкеры, отнюдь не мешало живости поведения в дружеском окружении, хотя — и это Вяземский по близости с Пушкиным знал лучше других — поначалу Александр Сергеевич был столь взбешен, что собирался поехать ко двору и высказать свои чувства. Потом поостыл и, наоборот, решил никогда ко двору не ездить, дабы не надевать камер-юнкерский мундир. Теперь же, особенно после того, как узнал о словах царя, сказанных Вере Федоровне на балу в Аничковом дворце: «J'espere que Poushkine a pris en bonne part sa nomination{75}», — Пушкин подчинился своему новому положению. Пару недель назад Вяземский услышал от него неожиданное: «Государь имел намерение отличить меня,
