не станет понятной никому и никогда.
— Под вторым миром, граф, вы подразумеваете мир потусторонний? — спросил Соллогуб.
— Назовем его так...
— Нет, потусторонний мир граф подразумевает под миром первым, — вставил Соболевский, — а под миром вторым...
— Но в таком случае сразу возникает вопрос — кому они служат? — продолжил Соллогуб, не отвлекаясь на реплику Соболевского.
— На мой взгляд, в качестве курьеров выступают не люди, а равно лица ангельского чина и представители противостоящих им сил, это уж кому как повезет, кому какой курьер достанется, — продолжил гнуть свое, поддерживая репутацию остроумца, Соболевский.
— Вы неисправимы, — опять огорчилась Ольга Степановна.
— Виноват-с! — замахал руками Соболевский. — Но, согласитесь. несправедливо будет, если к одному в качестве нарочного явится черт с рогами, а к другому ангел, наподобие вас, княгиня.
Одоевский метнул в Соболевского взгляд, не предвещавший ничего хорошего, но не успел он что-либо сказать, как раздался храп Тургенева.
Пушкин захохотал — так, как делал только он, — запрокинув голову, весь отдаваясь смеху. За ним засмеялись остальные. Непроизвольными громкими звуками посреди людных собраний — храпом, бурчанием в животе, а то и чем похуже — Тургенев был знаменит издавна; за это еще двадцать лет назад получил в «Арзамасе» прозвище Эолова Арфа. Но знаменит не только этим, но и недюжинным умом: если бы не легкомыслие да феноменальная лень, быть бы Александру Ивановичу в числе первых лиц государства. Выдающиеся качества его признавались повсюду: Шатобриан назвал Тургенева в одном из своих трудов homme de toutes sortes de savoir — человеком всякого рода познаний, а Вальтер Скотт, гостем которого Тургенев был в Англии, черпал в его речах вдохновение. (Ну, еще бы не черпал! Александр Иванович романов Скотта не читал, но тем не менее совершенно очаровал хозяина многочасовыми рассуждениями об их достоинствах: кстати: беседы эти велись под портретом поэта-партизана Дениса Давыдова, который Скотт повесил у себя в кабинете после разгрома Наполеона.) В русских салонах репутация Тургенева была тверда: знали, что рано или поздно он заснет где-нибудь в углу, и потому заранее подсылали к нему кого-нибудь из близких с наказом: «Смотри, если заснешь, то не храпеть!»
Но сейчас, надо признать, захрапел Тургенев вовремя — перебивка разговору пришлась как нельзя кстати.
Одоевские поднялись с дивана, стали прощаться. За ними уехал Жуковский, засобирались неразлучные в этот год друзья Пушкин и Соболевский, и к ним примкнул Соллогуб: причем Пушкин утверждал, что едет домой: мол-де, на днях отослал жене в деревню планы чуть ли не монашеской жизни, которую намерен вести без нее, — но хитрая физиономия Соболевского внушала серьезные опасения, что эти планы не осуществятся.
Вяземский остался. Он тоже хотел уйти с Пушкиным, но с недавних пор его нервировал бонвиван Соболевский. Отдадим, однако, должное князю: корни этого раздражения он видел в себе, в своем изменившемся отношении к жизни, и отнюдь не связывал с Соболевским, который всегда одинаков. Тем более что не только Соболевский раздражал его, но и все, кто относился к новому поколению, — не по возрасту, а по образу мыслей. Вяземскому не исполнилось еще сорока двух, а усталости в нем накопилось, будто был он глубоким стариком. Странное дело: слушал сегодня Дмитриева и, не отдавая в том отчета, ощущал себя в одних с ним летах.
— Мне понравилась, Михаил Юрьевич, ваша мысль насчет курьеров, — вернулся Вяземский к прежней теме. — Только я не верю, что они не в курсе происходящего. А раз так, то тут верно спрашивалось — кому эти курьеры служат?
— Имеет ли это значение? — подал голос Матвей Юрьевич.
— Еще как имеет. Предположим, некто утверждает, что владеет сведениями о моем будущем, но как поверить, если от него пахнет серой? Кто сможет поручиться, что это не есть дьявольское искушение?
— А хоть бы и так, — сказала la princesse Nocturne, с молодой грацией выпрямляясь в кресле. — Вас, Петр Андреевич, кажется, когда-то называли Асмодеем?
— Было дело, — подтвердил Вяземский. — Это прозвище я носил в «Арзамасе». Всем членам присвоили имена, взятые из баллад Жуковского: сам Жуковский — Светлана, Батюшков — Ахилл, Василий Пушкин — сначала Вот, позже Вот Я Вас, другой Пушкин, Александр, — Сверчок, Уваров — Старушка...
— Ну так представьте, что тезка ваш Асмодей явится во всей своей дьявольской красе и сообщит нечто о вашей будущей жизни. Неужто это помешает вам поверить ему?
— Асмодей или тот, кто ему в потусторонней жизни соответствует, — уточнил хозяин дома. — В конце концов наши знания о тайном мире есть лишь знания о его слабом отражении.
— Мишенька, Авдотья Ивановна, Петр Андреевна, в самом деле, что это на вас нашло сегодня?! — не выдержала Луиза Карловна.
Но ее никто не послушал,
— Я вряд ли поверю и Асмодею, — сказал Вяземский.
— Кому же в таком случае ты готов поверить? — спросил Дашков.
— Да, пожалуй, никому, себе разве что.
— Эк, хватил — самому себе явиться! Самое невозможное выдумал!
— Почему же невозможное? — улыбнулась la princesse Nocturne улыбкой, из-за которой Карамзин называл ее пифией. — Для курьеров, как вы их называете, нет ничего невозможного.
— И к тому же, — заметил Матвей Юрьевич, — облик Петра Андреевича им даже проще принять, нежели облик Асмодея. Напоминаю, что последнего Талмуд характеризует как демонского князя, который, имея сонм демонов на посылках, вряд ли станет являться сам, а демон, которого он пошлет, вряд ли посмеет надеть личину своего начальника.
— Здесь вы ошибаетесь, — сказал Дашков. — Петр Андреевич тоже князь, ведет род от Рюрика и Мономаха, и, следовательно, в правах с Асмодеем должен быть уравнен. Ничего удивительного, если Асмодей явится к нему лично...
— И раз уж Петру Андреевичу это угодно, в его собственном обличье, — вставил Михаил Юрьевич.
— Таких случаев хватает, — заговорил Тургенев, как будто и не спал, а принимал в беседе живейшее участие. — Людовик XVIII в своих «Воспоминаниях» сообщает со слов фрейлин Екатерины Великой о призраке императрицы. Сперва фрейлины приняли призрак за Ее величество, прошедшую в тронную залу, и каково же было их изумление, когда из спальни послышался колокольчик государыни, которым обыкновенно призывалась дежурная прислуга! Фрейлины бросились в спальню и увидели государыню лежащей на кровати. Екатерина заметила их смущение, заставила рассказать подробности происшествия и сама отправилась в тронную залу посмотреть на происходящее. А там на
