но полагался на волю Божию, ожидая, когда Он пошлет его. Шлюха-католичка исчезла, и никогда больше обряд коронации не будет следовать старому ритуалу. Это было славным новым началом, и все потому, что много лет назад они вышли из старой веры.
Вот они идут, его лорды, лорды Конгрегации: огненноволосый граф Мортон, длиннолицый Эрскин, симпатичный Рутвен. Поднесли младенца к алтарю, где его ждет трон, и собрались на алтарных ступенях.
Лорд Линдсей развернул декларацию и принялся читать громким звенящим голосом:
«Я клянусь перед Богом и присутствующей здесь Конгрегацией, что государыня королева отреклась, добровольно и без принуждения, от своей королевской власти и достоинства в пользу принца, ее сына, и передает управление королевством нескольким персонам, поименованным в документе о регентстве».
Судебный клерк, сэр Джон Белленден, принес огромную Библию и открыл ее. Граф Мортон возложил на нее пухлую левую руку и, придерживая другой рукою, произнес коронационный обет от имени принца Джеймса. Готовый на все епископ Оркнейский – тот самый, что обвенчал Марию с Босуэллом, когда никто другой не желал этого сделать, – помазал принца священным миром. Граф Атолл шагнул вперед и возложил корону на головку ребенка.
Теперь пора, настал его час. Нокс медленно поднялся на кафедру. Колени его теперь были как деревянные, даже посреди лета. Он надеялся, что выбрал правильный текст.
– В сей день, когда мы приветствуем нашего первого протестантского государя, в сей день все мы должны вознести молитвы. Поистине, Бог послал его нам, укрыв среди всех бед и раздоров в земле нашей. То же самое совершил Он для избранного народа Своего в Израиле, сохранив для него царя из дома Давидова. Ибо история, изложенная во Второй книге Паралипоменон, в главе двадцать второй, такова:
«Гофолия, мать Охозии, увидев, что умер сын ее, встала и истребила все царское племя дома Иудина. Но дочь царя взяла Иоаса, сына Охозии, и похитила его из среды царских сыновей умерщвляемых и поместила его и кормилицу его в спальной комнате; и таким образом скрыла Иоаса от Гофолии, и она не умертвила его. И был он у них в доме Божием скрываем шесть лет; Гофолия же царствовала над землею.
Но в седьмой год… заключило все собрание союз в доме Божием с царем. И сказал им Иодай: вот сын царя должен быть царем, как изрек Господь о сыновьях Давидовых.
И поставил он весь народ, каждого с оружием в руке его, от правой стороны храма до левой стороны храма, у жертвенника и у дома, вокруг царя. И вывели сына царя, и возложили на него венец и украшения, и поставили его царем; и помазали его Иодай и сыновья его и сказали: да живет царь! И услышала Гофолия голос народа, бегущего и позвозглашающего о царе, и вышла к народу в дом Господень, и увидела: и вот царь стоит на возвышении своем при входе, и князья и трубы подле царя, и весь народ земли веселится, и трубят трубами, и певцы с орудиями музыкальными и искусные в славословии. И разодрала Гофолия одежды свои и закричала: заговор! заговор!
И вызвал Иодай священник начальников сотен, начальствующих над войском, и сказал им: выведите ее вон из храма, и кто последует за нею, да будет умерщвлен мечом. Потому что священник сказал: не умертвите ее в доме Господнем. И дали ей место, и, когда она пришла ко входу конских ворот царского дома, там умертвили ее.
И пошел весь народ в капище Ваала, и разрушили его, и жертвенники его и истуканов его сокрушили; и жреца Ваалова умертвили пред жертвенниками.
И веселился весь народ земли, и город успокоился. А Гофолию умертвили мечом».
Нокс глубоко вздохнул. Он надеялся, что они следили за чтением длинного отрывка, столь подходящего к совершающимся событиям. Все пристально смотрели на него. Малютка король заснул на троне.
– Теперь вы, добрые мои друзья, стали истинными служителями храма и Конгрегации, очистившей землю от жрецов Ваала и злодейки королевы. Вот перед вами ваш король, сохраненный чудесным образом, подобно Иоасу. И как Иоас, по слову Писания, восстановил храм, оскверненный почитателями Ваала, так и сей юный король Яков восстановит истинную веру здесь, в нашей земле. – Нокс прервался и прокашлялся. – Гофолия – кто она? – Все, разумеется, должны знать. – Она – дочь Иезавели! Да, развратной злодейки Иезавели. И у нас, в нашей земле была Иезавель. И разумеется, она тоже должна быть умерщвлена, чтобы в нашей земле вновь воцарилось спокойствие! Я говорю, пусть псы лижут ее кровь!
Члены Конгрегации заерзали на сиденьях.
– Зайдя так далеко, мы не должны колебаться, выполняя последнее требование. Она должна быть умерщвлена, но не в доме Господнем! И я оставляю вам завершение этого дела.
Нокс заметил, что Мортон хмурится. Лорды проявляют поразительную нерешительность, отказываясь довести дело до логического конца. Иезавель и Гофолия, сколь бы жалостными и трагичными они ни показались, отданные кому-либо на милость, всегда будут восставать и мстить, покуда не уничтожены окончательно. Как заставить их понять насущную необходимость этого?
– Я призываю вас не жалеть никого, если Господь повелевает иное. Помните, что Авраам без колебаний решился принести Исаака в жертву!
После заключительной молитвы он сошел с кафедры. Пэры подходили к спящему на троне ребенку и один за другим преклоняли колена, воздавая ему почести. Потом под звуки труб у дверей церкви были оглашены титулы высокородного и могущественного Якова VI, государя Шотландии и повелителя островов.
Мария сидела в нише у окна в комнате на нижнем этаже своих покоев в башне. Огромное пузатое окно, выступающее из башни, было футах в восьми от земли. Со своего места она могла видеть другие крошечные островки за лохом, в том числе один с руинами старого монастыря. Деревья были полностью покрыты листвой, шелестевшей под холодным бризом, раздражая ее и мешая смотреть.
Второй день она проводила здесь дневные часы, повернувшись спиною к комнате и просто глядя в окно, как будто пребывание в неподвижности могло удержать ее от мысленного возвращения к сцене, разыгравшейся в ее спальне. Как будто пребывая в неподвижности, в сосредоточении, выбросив из головы все думы, она не будет чувствовать боли. Это помогало при физической боли, а она испытывала и физические страдания.
Каждый раз, когда в сознание начинала закрадываться мысль о Линдсее и бумагах, она отбрасывала ее. На руке, там, где он схватил ее, все еще оставались царапины; она прятала их под шалью, но они саднили.
«Я все еще жива», – думала она, понимая, что лжет, произнося эти слова. Но почему она чувствует себя
