и посулами Елизаветы и постараются умиротворить ее. Он надеялся получить возможность повидаться с Марией и договориться об освобождении. Вместо того ему запретили ее видеть и даже посылать письма. Лорды пребывали в несговорчивом расположении духа и оставались глухими к желаниям Елизаветы. Когда он, преисполнившись отваги, заявил, что Елизавета покарает их, ежели с головы Марии упадет хоть один волос, они пожали плечами и отвечали, что сие будет весьма прискорбно, однако Шотландия переживет любую английскую разбойную выходку, как всегда прежде переживала.
Он опустил голову на руки. Что он может сделать, раз ни один шотландец не боится Англии и ничего от нее не хочет? Они выглядят абсолютно самодовольными и вежливо, но твердо отвергают его вмешательство.
Он взял перо и чернила и принялся писать еще одно письмо королеве Елизавете. Составляя письмо, он чувствовал, что хоть что-то делает. Он хотел отразить в нем здешние опасные настроения, почти безрассудную борьбу с судьбой и обычаями.
Люди ополчились против монарха из нравственных соображений. Простые люди не соглашались с утонченной теорией Елизаветы о том, что «Бог не заповедовал королеве и государыне подчиняться тем, кто по природе и по закону обязан подчиняться ей». Они пришли к ошеломляющему заключению, что «королева имеет не больше свободы и права на убийство или прелюбодеяние, чем любой другой человек, ни по Божескому закону, ни по законам королевства». Государыня не стоит больше выше закона – нет, только не в Шотландии.
Лорды полностью взяли власть – лорды и громогласный Нокс. Они объявили Босуэлла вне закона, назначили цену за его голову и послали солдат на север схватить его. Приверженцы королевы не имеют вождя, безнадежно дезорганизованы и деморализованы. Лорды утверждают, что сумели получить отречение королевы и что она дала разрешение на коронацию принца и регентство. Они говорят также, что она потеряла всякую надежду иметь наследника от Босуэлла.
«Следует опасаться, как бы эта трагедия не кончилась после коронации для королевской персоны тем, чем началась она для итальянца Давида и для супруга королевы. Я верю, что до тех пор сохраню ее жизнь, но что дальше последует, неизвестно…»
Он все писал, когда услышал тяжелые шаги на лестнице. Встал и распахнул дверь. Там стояли, приготовившись постучать, лорд Линдсей и Мейтленд. За ними толпились другие.
– Вы облегчили нам труд, сэр, – сказал Линдсей с обезоруживающей улыбкой.
Он чопорно ждал, когда его пригласят войти.
– Прошу вас, входите, – проговорил Трокмортон, радуясь, что из предосторожности успел прикрыть письмо.
– Мы имеем честь пригласить вас на коронацию нового короля, – объявил Гленкерн. – Она состоится в Стерлинге через два дня.
– Так вы видели королеву? – спросил Трокмортон, откладывая ответ.
– Вы имеете в виду дочь покойного короля и мать будущего? – уточнил Линдсей.
– В том смысле, в каком папа является одновременно и епископом Римским, – разъяснил Трокмортон. – Я имею в виду леди, заключенную в Лохливене. Не важно, как вы ее именуете, важно то, кто она есть.
– Пожалуй. – Линдсей рассмеялся каким-то своим тайным соображениям. – Она подписала бумаги, а мы после этого скрепили их личной печатью. О, бедная леди так обременена заботами, что просто не может вынести этого. Утрата ее дорогого Босуэлла… – Он взорвался смехом, наделав такого же шуму, какой вырывается из коровьей задницы.
Мейтленд взглянул на него.
– Точное содержание ее заявления следующее… – начал Мейтленд, вытаскивая бумагу, и ровным тоном прочел: – «Понеже после долгих и непереносимых страданий и трудов, предпринятых нами со времен нашего возвращения в королевство по управлению оным и поддержанию спокойствия среди подданных, мы не только утомились душою и телом, но со временем лишились склонности и физических сил продолжать оное, а также, поскольку ничто на свете не доставит нам столько счастья и радости, как видеть нашего дорогого сына, наследного принца сего королевства, поставленным на царство, а королевскую корону – возложенной на его голову, мы по своей собственной воле и побуждению отказываемся от правления и руководства нашим королевством в Шотландии, вассалами и подданными в пользу нашего сына».
Трокмортон рассмеялся бы, если б не счел это неподобающим.
– Выражения не совсем свойственные ее величеству, – заметил он наконец.
– Вы хотите сказать, ее милости, – поправил Линдсей. – Надобно ли лучшее доказательство того, что она не в себе? Однако она вполне может присутствовать, как, мы надеемся, и вы.
– А кто еще будет? – полюбопытствовал Трокмортон.
– О, все лорды Шотландии.
– Перечислите их.
– Мортон, Атолл, Эрскин, Гленкерн, лорды Хоум, Рутвен, Санквар.
– Но это даже не большинство крупнейших лордов. Как насчет Хантли, Аргайла, Гамильтона?
Мейтленд кашлянул.
– Я не сумел послать им приглашение, ибо они находятся в другой части страны.
– Прошу, сэр, дайте ответ! – потебовал Линдсей.
– Я должен ответить «нет». Я представляю здесь королеву Англии, которая весьма недовольна сими событиями и откажется признать Джеймса королем. Мое присутствие на церемонии может быть расценено как знак согласия.
– Мы знали, что вы откажетесь; вы просто хотели, чтобы мы перечислили имена и прочли заявление, позволив вам донести обо всем тем, кто вам платит! Шпион! – выкрикнул Линдсей.
– Какие очаровательные манеры. Таким же манером вы уговаривали королеву подписать? Если вы так обращаетесь с послом соседней страны, представляю, каково ваше обхождение с теми, кто находится в вашей власти, – медленно проговорил Трокмортон. Он взглянул в закатившиеся глаза Линдсея. Что за безобразный тип!
– Пойдемте. Нам надо поговорить с другими, – сказал Мейтленд, дергая Линдсея за рукав и посылая Трокмортону извиняющуюся улыбку. – Всего хорошего, сэр.
Трокмортон спокойно закрыл дверь и вернулся к письму.
«Все здесь ожидают возвращения лорда Джеймса, на которого возложено регентство. Лорды Тайного совета считают, что он, приехав, снимет с их плеч тяжкую ношу. Друзья королевы надеются, что ее брат будет милостив и, утвердившись во власти, освободит ее. Но истинные его намерения никому не известны; неизвестно и то, как он будет выглядеть в диадеме регента. Я боюсь, она может показаться ему настолько к лицу, что он никогда добровольно не сложит ее ради своего племянника».
Двадцать девятого июля 1567 года – ровно через два года после свадьбы его родителей – маленького Якова Стюарта несли во главе процессии из Стерлинга, чтобы короновать королем Шотландии и островов. Немногочисленная группа людей – всего четыре графа, семь баронов и один чиновник – проследовала мимо Королевской часовни в Стерлинге, где происходило папистское крещение, унося регалии в протестантскую кирку у ворот замка. Вооруженное войско охраняло все подходы к замку.
Внутри ждал Джон Нокс. Его срочно вызвали служить на этой поспешно устроенной церемонии, и он поспешно согласился. То был великолепный момент, о котором он часто мечтал,
