голосе заметил, что полное излечение Жиляты если и случится, то еще не скоро.
– Он вообще может остаться калекой. Ногу ему попортили. Я что могу, то сделаю, но боюсь, быть ему навек хромым. Ходить сможет, но с палкой…
– Эко же! – махнув рукой, перебил его Путислав. – А ездить верхом он будет способен?
Лекарь пожал плечами. Путислав нахмурился. Прошелся по шатру, снова размышляя.
– Это какой же с него тогда воин? – сказал вслух и обернулся к Лавру. – Но ты его лечи! Делай все что надо! – Остановился у постели сына и долго смотрел на него. Потом обернулся к иконе, перекрестился и вдруг позвал Прокла. – Ступай сюда, да возьми перо, чернила и кожу.
Слуга тотчас уселся за стол, разложив на нем кусок пергамента и вооружившись гусиным пером.
– Пиши! – сказал ему Путислав и принялся диктовать: – Грамота честному мужу Жиляте от боярина Путислава Всеславича, о том, что деревня Липовка, что на реке Нерли близ города Суздаль, отныне и навсегда его, Жиляты, наследственная вотчина.
Прокл, только что бодро писавший, вдруг сбился и недоуменно посмотрел на Путислава. Тот, заметив его взгляд, только усмехнулся:
– Ну, чего замешкался? Пиши продолжай! Не видишь, боярин верного человека жалует за службу! Да нынешний день не забудь указать! Справил, что ли? Ну так давай мне перо! – Перечитав написанное, боярин старательно вывел на пергаменте свое имя. Полюбовавшись на него, довольно кивнул:
– Вот теперь честь по чести!
Лютобор, удивленный столь неожиданным оборотом, с восхищением смотрел на своего дядю, а тот приказал Проклу не убирать пока чернила:
– Сейчас будем писать суздальскому боярству. Надо, чтобы от меня от первого узнали, чем для них наш поход обернулся.
Он прошелся взад-вперед, явно размышляя как начать письмо, но неожиданно заговорил о другом:
– Нет, ну какой удачливый у нас великий князь! Вроде и пальцем не пошевелил, а сколько всего для себя спроворил! Меня потеснил, Жирку поднял, Суздаль под своего сына заводит, чувствую, конец там нашим вольностям боярским.
Он горько усмехнулся, загибая пальцы и вдруг с восхищением всплеснул руками:
– А какой укорот вышел Пургасу! Очень ослабнет теперь его власть. А его «друзья» это мигом почуют и могут затеять что-то свое. Вот как бы узнать теперь, кто и что именно…
Глава семнадцатая
К утру налетевший из-за Оки ветер сдул выпавший снег с лесной дороги, очистив ее почти до земли, но при этом сузив сугробами вокруг деревьев. Один из них, в очередной раз взбрыкнув, и задел конь переднего всадника. В снег провалился не глубоко, но ход его тут же замедлился, отчего второй всадник вышел вперед, что, конечно же, не понравилось первому. Пытаясь наверстать, он понукнул коня, прикрикнув, как привык, залихватски. Конь, вздрогнув от боли и его голоса, снова взбрыкнул и встал на дыбы. Всаднику, чтобы остаться в седле, пришлось ухватиться за конскую шею и, давя на нее всем своим телом, шпорами принудить рвануть коня вперед. Тот, взрыхлив сугроб всеми копытами, вырвался из снежного плена и, отмахав с десяток шагов, остановился, покорившись воле седока. Второй всадник уже ожидал своего товарища с видом знатока.
– Маресь, а конь-то у тебя плохой! – воскликнул он звонким по-юношески голосом. Критическим взглядом смерил жеребца от самых копыт до волчьей шапки его всадника и, поцокав языком добавил: – Здоровый, статный, сильный, но дурно выезжен.
– Не хуже твоего, – Маресь взглянул на него неприязненно. – Просто голоса моего испугался. Не привык еще к речи эрзян. Знаешь ведь, наверное, откуда он у меня?
– Знаю, конечно! – Махнул рукой парнишка. – Из добычи, что взяли с побитых руссов. Вы там много коней захватили, но лучших забрали люди Пургаса, а вы с ними даже спорить не стали!
Маресь в этих его словах услышал упрек лично себе и поторопился закончить разговор:
– Киж, ты не забыл, куда мы торопимся? А нет, так чего треплешься попусту? Поехали! Не оставай, – сказал и пустил коня по дороге. Тот поначалу пошел было ровно, но на повороте опять сбился с шага. Маресю пришлось ерзать в седле, выравнивая посадку, досадуя на то, что Киж видел и эту оплошность, и в сотый раз подумав о том, насколько этот конь хуже его Шершня. Но Шершня больше не было, погиб в той битве с руссами. А Маресь даже не понял, как это случилось.
Он бросился помочь своему инязору, видя, что тот проигрывает в схватке с воеводой руссов. Понукнул Шершня, а тот вдруг споткнулся, осев на передние ноги. Маресь подумал, что конь просто оступился, но увидев струю крови из конской шеи, сообразил, что Шершень ранен. Скинув стремена, соскочил с начавшего заваливаться набок скакуна и бегом рванул на помощь инязору. И успел в самый последний момент. Виряс, пропустив удар булавой, покачнулся в седле, выронив саблю. Он был бы добит воеводой руссов, но подбежавший Маресь одним рывком стянул его с лошади и потащил от врага прочь. Далеко не ушел. Конь другого русса задел его, сбив с ног. Но даже и тогда Маресь постарался упасть таким образом, чтобы закрыть собой инязора. Да так и лежал потом, оберегая его от врагов, от их ударов и от копыт их лошадей. До тех пор, пока бой не умчался дальше. К тому времени Виряс стал приходить в сознание. Маресь, убедившись, что инязор в безопасности, поручил его вернувшимся к месту битвы пешцам, сам же бросился к своему Шершню. И сразу же понял, что здесь он опоздал. Скакун его уже не дышал, лежа в луже собственной крови. Уже позднее, когда последние враги сложили оружие, Виряс наконец оклемался настолько, что снова смог разговаривать связно. Сидя в седле, при помощи Пуртая, единственного выжившего из всех его присных, стал уточнять подробности битвы. Узнав, кому он обязан спасением, тут же велел позвать к себе Мареся. Когда тот подошел, поблагодарил за храбрость и немедленно осыпал подарками, в конце пообещав лучшего скакуна из добычи. И обещание сдержал, выбрав из всех трофейных коней «самого большого и сильного».
«И норовистого!» – мысленно добавил сейчас Маресь к похвалам, данным коню инязором. И тут же не на шутку встревожился, как только конь всеми копытами ступил на лед ручья, там и здесь присыпанный снегом. – «Как бы он вот тут не взбрыкнул!» Живо представил, как его конь, поскользнувшись на ходу, падает на лёд, придавив собой всадника. Поежившись от этой картинки, мягко придержал повод коня и, пока ехал через ручей, сидел в седле, не шелохнувшись, и на всякий случай выпростав ноги из стремян. Возможно
