все хватило времени и не торопиться.
…Разобрать, почистить овощи — раз, суп поставить — два, пока суп варится, белье прополоскать — три…
Она считала и загибала пальцы, начиная с мизинца. Лялька всегда над ней смеялась, поддразнивала:
— Первая колонна стоит, вторая колонна идет… Полководец!
— Надо же сообразить, что когда сделать. Потому у меня и хватает времени, а у тебя — нет.
— Все равно я так не умею. Планировать.
— Все ты умеешь, Лялька, когда захочешь.
А и верно, Лялька все могла, когда хотела. Но только все полосами. Полоса шитья. Сшила себе вечернее платье. Подруги приходили — ахали. Что платье — Олегу сшила брюки! Потом — полоса стряпни. Достала где-то поваренную книгу, восемнадцатого, что ли, века. Пестрый фартучек на отлете, тонкие руки по локоть в муке…
Поля стояла рядом, вперед животом:
— Неш так пекут? Кто так пекет? Пресное тесто — оно пресное и есть, а кислое — кислое. А ты в одну охристобратию все. И тут тебе дрож-ди, и тут тебе сода, и сдоба туда же, как идиотство. И все она по книжке. Нет чтобы людей спросить. Нет, по-нашему, кислое, оно и есть кислое, а пресное — пресное…
— Слушай, Поля, а ты когда-нибудь ошибалась? — спросила Лялька.
— Нет. А как это: ошибалась?
— Очень просто. Была ты когда-нибудь неправа?
Поля честно подумала и ответила скромно:
— Не вспомню. Будто не была.
…А пирог-то вышел хорош: высокий, дородный, румяный… Даже Поля, попробовав, сказала: «Ничего», но тут же добавила: «А по-нашему лучше».
Так же вот, полосами, шло у Ляльки ученье. Полоса пятерок, портрет на доске передовиков учебы — Валентина Степановна радуется. Следующую сессию начнет с двойки. Лежит, курит: «Не хочу учиться, хочу жениться!»
— Лялька, как тебе не стыдно? С твоими способностями…
— Еще неизвестно, к чему у меня способности. Может быть, во мне погибла певица.
И вот — полоса музыки. Купила гитару, научилась играть по самоучителю. Поет под гитару — старательно, но фальшиво. Слуха нет.
— Нет, Лялька, в тебе не погибла певица.
— А что? Очень плохо?
— Очень.
— А как же Борька в меня влюбился, когда я ему Кармен изображала? За пение.
— Не «за пение», а «несмотря на пение».
— И это — мать! Это не мать, а зверь. Настоящая мать должна слепо — понимаешь? — слепо обожать свое дитя. Создавать ему золотое детство. А теперь проверим. Мышонок, хорошо я пою?
— Плохо.
— Ох, честность тебя погубит. А все-таки я тебя люблю…
Посмотрит, свесив голову набок, а потом взвизгнет тоненько и — целовать:
— До чего же хорош! До чего мал! До чего мил!
Ну, ладно. Пора идти. Почистить овощи — раз, суп поставить — два. Валентина Степановна вышла на кухню, взяла с полки мисочку, с гвоздя дощечку. Все у нее на своем месте, каждая вещь — на своем гвозде. Это не педантизм, просто экономия времени.
Она начала разбирать овощи. Рядом стирала Поля, низко нагнув спину над цинковым, видавшим виды корытом. Кофта у нее на спине потемнела от пота.
— Поля, взяли бы вы мою машину стиральную. Гораздо скорее. Я вчера большую стирку — за час…
Ой, не надо было начинать. С Полей всегда так: дернешь — и польется. Так и есть.
— Машина!!! Видали мы ваши машины. На все — машины. Высморкаться или там до ветру сходить — и то скоро машину придумаете…
(В глазах Поли Валентина Степановна была олицетворением интеллигенции, со всеми ее грехами и слабостями.)
— Нет, Валентина Степановна, мне вашей машины не надо. Даром не возьму, не то что тысячи платить. Крутит-крутит, а чего крутит — неизвестно. И по часам за ней следи. Кругом четыре минуты. Грязь, не грязь, белое, черное — ей все равно. Четыре минуты. Разве я руками-то четыре минуты стираю? Я, может, каждое пятнышко на свет гляжу. Маруська-нижняя давесь на машине постирала — обхохотались мы. Все вместе скла-ла — и давай крутить. А что вышло? Псивое белье и псивое.
(«Маруська-нижняя» была соседка снизу, вечный предмет Полиных осуждений.)
— Тяжело руками-то, — вздохнула Валентина Степановна.
— Тебе, матушка, все тяжело. Немолодая, да и сердечная. Я твоих лет, а все покрепче. Выдубила я себя работой. Постираю небось белей твоей машины.
— Ну, как хотите.
Поля опять нагнулась над корытом и стала сердито двигать спиной. Валентина Степановна крошила овощи. Тихо было. Только белье плескалось в корыте да ножик о деревянную дощечку: стук, стук.
«Слава богу, молчит, — думала Валентина Степановна. — Имеет же право человек на личную тишину».
Нет, с личной тишиной ничего не вышло. Поля еще не наговорилась.
— Вот, Степановна, я что тебе скажу. У Дуськи Саврасовой племянник — молодой, а культурный. До того культурный, просто прелесть. Техникум кончил. Бывало, идет на гулянку — нарядится, нагладится, как херувим. На боку — приемник, транзистор. Ну, все как есть. Мы с Дуськой глядим, не нарадуемся. Комнату ему дали, и съехал он от Дуськи. Живет ничего, только стал у него волос падать. Ну, падает и падает, и захотел он жениться. Дуська не против, ей что, не у ней живет. Расписался он на женщине. Сперва ничего, а потом стала хулиганить. Белое, серое и розовое вместе кипятит, это надо подумать! Он сперва молчал, потом стал требовать. Она — пуще. Веревками привязывает бюсгал-тер — до какого нахальства дошла. Нет, не будет он с ней жить, разойдется. Парня жалко, больно хорош.
(Поля никого не могла похвалить, не осудив кого-нибудь другого. Хвалила она чаще всего себя.)
— Я такого нахальства — бюсгалтер веревками! — не позволю. Я хоть и простым сторожем работаю, ваши вузы-пузы не кончала, а культуру знаю. Муж-покойник пьет — а мне все терпимо. Наблюет — вытру, не то что перед соседями срамотиться. Бельишко ему постираю, вычиню, выглажу — как светлое Христово воскресенье…
Замолчала. Тихо. Только белье трется.
— А что я тебя хотела спросить, Валентина Степановна, — внезапно сказала Поля. — Ваш-то заболел или так просто не ходит?
— О чем это вы, Поля? — лицемерно спросила Валентина Степановна.
— Прямо не понимаешь? — прищурилась Поля. — Об ком же, как не об Олежке об вашем? Не слепая. Стенке — и то в глаза кинется. Ходил-ходил парень, и здрасте, перестал, как водой в ньютазе смыло. И на Лариске-то твоей образа нет — не вижу, что ли? Красится-мажется, а сама как смерть загробная.
Валентина Степановна молчала.
— Таишься ты от меня, ох, таишься. А чего таиться? Дело-то житейское, бабье. Я вам с Лариской худа не хочу. Девка при мне выросла, ниже стола на кухню бегала:
