тетя Поля то, тетя Поля се. Мало я ей соплей подтерла? А ты на службу свою фр-фр, хвостом махнула — и нет тебя. А Поля здесь, куда она денется. Ребенок все-таки, не кошка. Я и кошек жалею. А ты со мной — будто уши у меня, как у свиньи.
— Поля, милая, не обижайтесь. Я от вас ничего не таю, честное слово. Я сама ничего не знаю.
— Шила в мешке не утаишь — проколет наружу. Ходил парень и не ходит. И девка сама не своя. А она, часом, не со свежей икрой?
— Бог с вами, что вы только говорите, Поля, да и какими словами, никак не могу привыкнуть к вашему жаргону.
Валентина Степановна ножиком сбросила зелень в уже закипающий, помутневший суп.
— Уж и обиделась, — сказала Поля. — Жиргон какой-то. Вы меня такими словами не трогайте. Больно вы тонкие, тоньше волоса. Сама-то что, не рожала? Не гуляла? И рожала, и гуляла, а слова сказать нельзя. А ты лучше за бельем Ларискиным поглядывай. Девка неряха, все швырь да швырь, а ты поглядывай.
— Простите, Поля, у меня голова болит, — сказала Валентина Степановна и ушла к себе в комнату. Как в подполье.
…Белье прополоскать — три… Прополощешь тут белье — на кухне Поля. Удивительное многословие. Наверно, оттого, что не читает. Это у нее вместо чтения. Приучить ее, что ли, к книгам? Не выйдет. Скорее она меня отучит.
Чтобы не терять времени, Валентина Степановна переставила дела, стала вытирать пыль. Успокоительное занятие. Руки заняты, голова свободна, никто рядом не бубнит, и можно думать о чем угодно, хоть о сегодняшней конференции. Ничего, удачная вышла конференция. Но нет, о конференции не думалось, в голову лезли совсем другие мысли: Ляля, Олег.
На стене фотография: Ляля с Олегом в лесу, на лыжах. Олег — прямой, статный, темноволосый, на широкой груди — свитер в обтяжку. Черные брови срослись над прямым носом. Рядом — Лялька: стоит, вся перегнулась, словно повисла на лыжах, одна нога далеко в сторону, хохочет, в волосах снег…
Зазвенел телефон. Валентина Степановна вышла в коридор, взяла трубку.
— Мышонок, ты? — сказал издалека любимый, смутный, низковатый голос.
— Я, милая. Откуда ты? Я тебя жду. Есть салат.
— О, салат! Это удачно. Люблю салат. Мышонок, ты меня слышишь? Я тебя люблю. Понимаешь?
— Понимаю. А ты когда будешь?
Лялькин голос помедлил и сказал, чуть надломившись:
— Не знаю. Скоро. А мне никто не звонил?
— При мне никто. Может быть, Полю спросить?
— Не надо.
— Хорошо, не надо. Так я жду тебя.
— Договорились.
Валентина Степановна повесила трубку. Не успела отойти — опять звонок. Хоть бы Олег!
— Валюнчик, это я.
— Жанна! Куда же ты пропала?
— Ах, это целая история. Вообрази, я опять влюбилась.
— Господи помилуй!
— Да. Ужасайся не ужасайся, моя добродетельная подружка, придется тебе принять меня, какая есть. Тру-ля-ля. Осуждаете, Валентина Степановна?
— Что ты — осуждаю! Радуюсь за тебя.
— Ты знаешь, ему больше всего понравились мои икры. В этих икрах — он говорит — вся элегантность века.
— А он не дурак?
— Мм… не знаю. Но ведь я и сама не умна. Верно?
— Пожалуй, верно.
— Люблю за искренность. Ты все такая же девочка-правдочка, как в школе.
— Нечего сказать, девочка! Скоро буду бабушка-правдочка.
— Как? Уже!! Лялька?
— Что ты, нет. Это я просто о возрасте.
— Да, возраст — это наш кошмар, не правда ли? И все-таки не хочется расставаться с иллюзиями, верно?
— Ты знаешь, я давно с ними рассталась.
— И я. Но время от времени они все-таки появляются. В прошлом году я уже совсем отказалась от любви — хватит. А тут опять она налетела на меня как ураган. Чувствую, что-то клубится, клубится… Нет, Валюнчик, по телефону этого не выразишь. Можно, я к тебе зайду? Ты что делаешь?
— Обед готовлю. Ляльку жду.
— Ну, я на одну маленькую минутку. Посижу, папироску выкурю — и нет меня. Можно?
— Конечно, можно.
— Целую.
…Ох эта Жанна. Смех и слезы. А люблю ее.
Вся жизнь вместе — это не шутка, вся жизнь. Вместе в школе учились, вместе работали. Вместе бедовали в войну. Если бы не Жанна, пропали бы мы обе: я и Лялька. У девочки уже цинга начиналась. А кто спас? Жанна. Фрукты, лимоны… Это в войну-то! Откуда? Спросишь — смеется: «Заработала честным трудом». Какой-то был у нее там заведующий складом. Кто ее осудит? Не я.
А Лялька-маленькая, до чего же она была хороша! До страдания. Даже прохожие на улице останавливались и страдали: какая девочка! Волосы черные, глаза зеленые, взгляд строгий, а ресницы… Да, давно я не видела Ляльку черноволосой… Каждую неделю новый цвет: то спелой ржи, то красного дерева… А недавно пришла вся седая, с сиреневым оттенком. Очень просто: серебряная краска, чуточку школьных чернил — и все.
— Лялька! Опять новый цвет? Пощади. У меня же сердце.
— Надо идти в ногу с веком, мышонок. Равняйся, подтягивайся. И вообще о чем разговор? Мои волосы? Мои. Мои губы? Мои. Хочу и крашу. Не нравится? Золото ты мое! Это в тебе девятнадцатый век играет.
— Лялька, меня же не было в девятнадцатом веке, и ты это отлично знаешь.
— Все равно. Душой ты в девятнадцатом веке. Такой уютный век. Все ясно, как у Поли: белое — белое, черное — черное. Ты бы хотела меня видеть чистой, белой, тургеневской, с удочкой в руках над старым прудом. Образ Лизы Калитиной, «Дворянское гнездо».
— Все врешь.
— Ну, вру. Ты у меня молодой. Ты у меня красивый. А уши-то, уши! Как две камеи. А волосы? И седых-то почти нет. Ох, задушу!
— Лялька, сумасшедшая, пусти…
А Лялька у зеркала — вот тоже картина. «Делает себе лицо». Серьезные, страдальческие губы, черный карандаш в углу зеленого глаза… Два-три штриха — и глаз оживает: продолговатый, загадочный, раскосый… А потом — отделка ресниц. В руке тупой перочинный ножик. Этим ножом ресницы терпеливо, по одной, загибаются кверху. И непременно тупым. Однажды Олег — аккуратный Олег — нашел у нее этот ножик и наточил. Услужил, нечего сказать! Лялька чуть ресницы себе не отхватила. Потом ножик нарочно тупили на цветочном горшке…
Эх, Олег! Ну чего ему не хватало?
Звонят. Наверно, Жанна пришла. Так и есть — она. Дверь открыла Поля и, буркнув, ушла на кухню. Не любит она Жанну.
— Валюнчик, здравствуй, солнышко! Дай поцелую. Я тебя не покрасила?
— Кажется, нет. Заходи.
Из-за кухонной двери слышался монолог Поли:
— Пустая баба, кривое веретено. Туда — круть, сюда — верть,
