де-ла-ли. И сколько? Да на пальцах сосчитать можно! А у нас – миллионы, наверное, по всей стране! И твои родители тоже – их ведь убили
просто так. Во-об-ще-ни-за-что. Понимаешь разницу? А моих… – Он помолчал с минуту, глядя вдаль, где прозрачный березняк заканчивался на некрутом холме и меж стройных белых стволов просвечивало ровно синее июльское небо, потом заговорил с мнимым равнодушием: – Моих взяли и уморили голодом. Во время продразверстки. Я ведь старший был, после меня у них еще четырнадцать детей родилось – так вот, любые съестные запасы отбирались подчистую, в лесу еще не было ничего – кору только с деревьев снимали и ели, а рыбачить им запретили под страхом расстрела на месте. Большевики сами глушили рыбу и вывозили целыми баржами, в то время как в кургальских деревнях умирало по сто человек в день – финнов, ижор, русских… А кто не успел загнуться с голоду, тех чуть позже сослали в Сибирь в эшелонах для скота. Из моих это были два уцелевших младших брата с женами и детьми – все они заразились в дороге тифом и умерли прямо на снегу Транссиба – там, где их раздетыми выбросили по пути из вагона. Одна сестра была замужем за местным православным попом, уже три дочки у них народились, когда партийцы пришли сжигать обе церкви – и нашу, и финскую. Церквями они, как ты понимаешь, не ограничились. Мужа ее пытались заставить плюнуть на Евангелие. Он отказался и был повешен прямо над престолом в алтаре – считай, легко отделался, прямиком в рай. Ну а сестра и мои малолетки-племяшки – те не отделались. Они достались красноармейцам… Подробности мне сельчане рассказали потом, но даже тебе их знать необязательно. Хоть ты и нагляделась тут в лазарете всякого, по гроб жизни хватит, но
такое все ж не стоит девочке слышать… – Он снова замолк ненадолго, а потом протянул задумчиво, как бы не ей: – Вот я и жду победу… Вот я и жду…
В голове у Валерки в этот момент что-то не сумело сомкнуться в правильный круг, но, поглощенная его неутихающей болью и своим через край бьющим сочувствием, она разбираться в смутных непонятках не стала, а, наоборот, принялась искать, чем бы замершего с деревянным лицом дядю Валю утешить, – с каковой целью даже извлекла из нагрудного кармашка гимнастерки вкусный соленый сухарик-горбушку…
Горестями своими они делились, конечно, не каждый день. Валентин продолжал приходить к своей маленькой подружке в любую свободную минутку и после выписки – под предлогом помочь в лазарете измотанным службой девчонкам, и они снова улучали момент улизнуть вдвоем на полчасика в рощу за молоденькими, после теплых хрустальных дождиков наросшими грибочками, среди которых уже появлялись и небольшие бокастые белые под блеклыми, тесно прижатыми к упругому тулову шляпками… Они рассуждали о сложной природе простых вещей и явлений – грозы, тумана и града, о повадках хлопотуний-белок, о жестоких, но справедливых привычках хищных зверей и движении рыб под водой, о людском счастье и птичьем пении – но, не сговариваясь, старались избегать любых упоминаний о войне. Валерка постепенно, очень медленно, но оттаивала душой, почти уговорила себя допустить, что настает конец ее вечному одиночеству, все больше и больше раскрывала душу и доверяла даже страшные и стыдные тайны местного разлива («Взяла и слопала кашу того сержанта с гнойной ангиной, что второй день глотать не может, и ни с кем не поделилась – это очень плохо, как ты думаешь?») своему внезапному взрослому и мудрому другу… Отчего тянулся пожилой несчастный человек к маленькой, но уже со всех сторон израненной девочке? Она не понимала тогда, не догадалась и после. Мало, что ли, горемык постарше и попонятливей стучало кругом раскисшими кирзовыми сапогами? Эту тайну дядя Валя уже осенью унес с собой в одинокую безымянную могилу.
Несколько раз – нечасто, но всегда наверняка – в БАО и на самом аэродроме происходили диверсии, странные и обидные. Сгорел однажды склад ГСМ, а перед пожаром были грамотно сняты опытные и хорошо инструктированные часовые. Несколько раз на ровном месте отказывало в бою оружие на бомбардировщиках – и под трибунал отправлялись все поголовно обслуживавшие их оружейники и техники, клявшиеся и божившиеся, что проверили все на совесть. Неутомимый СМЕРШ рыл носом землю в поисках заброшенных немецких диверсантов, слухи шли, что даже ни в чем не повинный чисто бабский банно-прачечный отряд зачем-то прошерстили с особой жестокостью, – и все как будто затихло на время…
Ну а Валерка несла свою тяжелую и выматывающую службу как полагается, радуясь, словно празднику мирного времени, тем спокойным вечерам, когда больных и легких раненых оказывалось немного, тяжелые или не поступали, или были уже отправлены в ленинградские госпитали и появлялась редкая возможность спокойно, чаще всего вдвоем с одной из дежурных санитарок неторопливо скатывать выстиранные и высушенные бинты, мирно разговаривая о насущном: когда поднимут – и поднимут ли когда-нибудь вообще – продуктовые нормы, привезут ли белый стрептоцид для обработки ран, успеет ли красивая зауряд-врачиха Настасья выйти замуж за новенького младшего лейтенанта-штурмана до того, как того собьют… По летнему времени брезентовый полог двери был откинут проветривания ради, и потому на покрытый наволочкой столик без предупреждения упала длинная тень санинструктора Мити:
– Поймали! – возбужденно доложил он с порога. – Особисты диверсанта взяли – на месте! Из наших! Сейчас в штабе допрашивают! Оказался – представляете, кто? Это…
То, что случилось с ней в ту секунду, Валерка запомнила на всю жизнь. Она ничего не знала и предполагать не могла, но почему-то на миг у нее остановилось сердце – не в переносном, а в прямом смысле. Дернулось, будто схватив пулю, замерло и разом оледенело, стали вдруг отдаляться, словно отлетать звуки, как марлей подернулся окоем…
– Эй, ты чего, девка? С голоду, что ль? – кинулся к ней санинструктор, но сердце тут же запустилось обратно, и мир снова проявился перед глазами, как изображение на фотобумаге.
– Ничего… Нормально… – ошалело выдохнула она.
– Да, так вот, – вновь оживился Митя, – это тот старик оказался из ремонтного – ну лежал еще у нас… как его там – имя бабское, Валентин, что ли… Его ж никто не подозревал, все знали, пропускали везде… Спиной поворачивались! А он, гнида… Скоро в Ленинград повезут, машину ждут, кажется… Надо же, сволочь какая! Думали, немецкие шпионы орудуют, а он свой… В голове не укладывается!
С минуту поколебавшись, Валерка подхватила санитарную сумку:
– Сбегаю узнаю…
Лихорадочно натягивая у порога сапоги на босу ногу, услышала за спиной краткий и сбивчивый, но выразительный диалог:
– Забыл, что
