швырнув шляпу на пол. И лицо его сразу преобразилось, обретя черты живого человека. – Вы, поднявшая искусство притворства на величайшую высоту! Вы, обманувшая всех!
Ярость его была нестерпимой.
– Дорогой Джеймс… – Она коснулась его руки, и он с отвращением отдернул ее.
– Вы хотели остаться со мною наедине, чтобы подчинить своей воле? Вы переоцениваете свое обаяние. Я не поддамся, мадам! Когда мы были детьми, когда вы были хорошенькой, смешливой маленькой девочкой, катавшейся на пони и игравшей в прятки, я любил вас. Но Франция вас изменила, вы вернулись сюда, обучившись искусству лжи и двуличия. Нокс был прав насчет вас! После той первой беседы он говорил, что никогда еще не встречал столь искусной особы в столь незрелом возрасте, и добавлял: «Если она не обладает гордыней, изощренным умом и ожесточением против Бога и Истины, значит, я ошибаюсь». Но я не замечал этого; я был слеп.
Марию ошеломило подобное искажение истины.
– Нет, вы были не слепым, а алчным. Покуда оставались моим первым министром, для вас не имело значения, даже если бы я была Калигулой! Вы всегда были честолюбивы, Джеймс, и жаждали надеть корону. Это я была слепа.
«Придержи язык, – приказала она себе. – Так нельзя вести с ним интригу, завоевывать его доверие. Он – единственная твоя надежда обрести свободу».
– …Джордж, – проговорил он.
– Что?
– Я говорю, что вы столь же смахиваете на змею, как всегда. Вы пытаетесь влюбить в себя моего брата Джорджа, чтоб получить возможность бежать, и так распалили лорда Рутвена, что пришлось лишить его должности!
– Что? Это он вам сказал?
– Он ничего не сказал. Но его взгляды, повадки влюбленного селезня…
– Вы позволите мне рассказать, что в действительности произошло с благородным лордом Рутвеном?
– Я не желаю выслушивать вашу ложь! Вы, разумеется, попытаетесь выставить его сатиром, будете утверждать, что не поощряли его. Но более ни одно ваше слово не имеет цены. Теперь, когда на свет вышли письма!
– Я не понимаю.
– Письма, писанные вами лорду Босуэллу, из которых явствует, что вы были любовниками и что вы ездили в Глазго вернуть своего мужа в Эдинбург, где Босуэлл мог бы убить его. – Джеймс принялся расхаживать по комнате и говорил все громче.
– Я буду честной с вами, – сказала она. – Я любила лорда Босуэлла и ездила в Глазго повидаться с мужем по своим личным причинам. Босуэлл не хотел, чтобы я ехала, пытался меня удержать. Он не желал, чтоб я приближалась к королю, ибо тот был болен. Я настаивала. И не стану порочить мертвого, только это король привез меня в Керк-О’Филд, чтобы убить. Это он выбрал место, это он начинил его порохом. Я горевала, когда он погиб от собственных замыслов. Однако действительно солгала бы, подтвердив ваше мнение, если б сказала, что желала бы оказаться на его месте, как бы этого ни хотелось другим.
– Вы обесчестили дом нашего отца, – заявил Джеймс, игнорируя ее речи. – Ваше поведение после убийства опозорило вас, ваш трон, всю Шотландию. Честный человек настаивал бы на расследовании убийства и не стал бы скрывать ничего.
– Если бы я довела дело до слишком пристального расследования, многим лордам пришлось бы поволноваться. Ибо они тоже замешаны. Я знаю, что был подписан бонд на убийство короля. В нем стоит ваше имя, и Мортона, и Аргайла, и Хантли, и Мейтленда – всех достойнейших лордов Тайного совета.
– Где он? У Босуэлла?
– Босуэлл отдал его мне, когда мы расставались. Лорд Мортон порвал его.
– А, – улыбнулся Джеймс.
– Но виновные знают свою вину! И…
– И посему остаются в опасности, покуда вы живы, – ровно проговорил Джеймс. – Они ждут вашей смерти. По правде сказать, с нетерпением ждут.
Она задохнулась.
– Но я этого не допущу, – заверил он. – Пока я регент, это будет условием моей деятельности. Если же кто-то другой станет регентом… – Он оставил зловещую фразу недоговоренной.
– А благородные лорды вам подчинятся? Есть старая шотландская пословица: «Тот, кто не держит слова при надобности, не сдержит его, когда надобность отпадет». Я – истинная дочь короля и помазанница; вы – побочный сын. Раз уж они восстали против меня…
– Мадам, я не совершал ваших ошибок!
– Нет, но совершали другие. Люди нынче все меньше и меньше склонны прощать ошибки, точно капризная дама, отвергающая все блюда, если они недостаточно изысканны, хотя прежде неплохо переваривала обычную пищу. – Он выглядел озабоченным. Теперь пора перейти к цели. – Еще не поздно. Все можно переменить. Я многому научилась и никогда не повторю этих ошибок. Вместе мы сможем…
Он недоверчиво посмотрел на нее.
– Вы что, не понимаете? Люди требуют вашей смерти. Мы можем только сдерживать их; именно потому вы здесь, под защитой, окруженная со всех сторон водой. Я могу гарантировать вам жизнь, но не свободу. А если восстановить вас, что будет с Босуэллом? Никто не захочет его терпеть, и все-таки вы от него не отказываетесь. Нет, это безнадежно. Для вас все кончено.
– Джеймс! – Она бросилась к нему, прижалась к груди. Грудь была твердой и неподатливой. – Мне нет еще двадцати пяти…
Руки его тяжело висели по бокам. Он не попытался ни обнять, ни утешить ее.
– Джеймс, что с Босуэллом? – спросила она между рыданиями.
– Опять Босуэлл! – Он оттолкнул ее. – Вы все тянетесь к яду, который убил вас. Хорошо, если желаете знать, я послал флот захватить его там, где он прячется, на Оркни. Офицерам на борту даны полномочия произвести суд на месте. Это значит, дорогая сестра, что он будет осужден и казнен немедленно. Потом сюда пришлют его голову, руки и ноги, как было с его людьми, уже пойманными. С Далглишем, с Паури, Хеем и Хепберном – они, вернее, не они, а отрубленные их члены, украшают ворота в Лейте, Хэддингтоне и Джедбурге.
Она взглянула на него.
– Стало быть, их заставили замолчать, прежде чем они успели обвинить лордов. Полагаю, такова же и цель намеченного суда над Босуэллом.
– Наконец-то вы стали высказывать мудрые политические соображения, – уколол он. – Жаль, что слишком поздно.
– Можно повторить вам то, о чем напоминает даже ваш брат, лэрд? Он говорит, что не стоит делить шкуру непойманного медведя.
Джеймс улыбнулся.
– Я ничего не понимаю в медведях, но флагманский корабль Босуэлла называется «Пеликан», и мы заставим его выплюнуть рыбку, которую он прячет в мешке, не беспокойтесь.
Глава 61
Босуэлл стоял и глядел на сверкающие воды Бриссей-Саунд, где стоял на якоре его маленький флот. Под его командованием было восемь кораблей; пять принадлежали ему как верховному адмиралу Шотландии, один
