«Басурманским коням словно кто перцу под хвост насыпал. Ну их к ляду. Надо свою пахотную кобылку подыскать», — порешил Афоня, вновь почесывая бок.
Иванка Болотников был немало удивлен, когда услышал за своей спиной знакомый, обрадованный голос:
— Нашел-таки! Я тута, Иванушка. На подмогу к тебе при-ше-е-ел!
Болотников попятил назад Гнедка и, утирая горячей ладонью пот с лица, устало улыбнулся.
— Поезжай в стан. Зашибут тебя басурмане.
— Стыдно мне, Иванка, к своей Агафье возвращаться, коли поганого не убью. Ты вон как басурман колотишь. И мне в деревеньку охота Ерусланом прийти…
— Берегись! Татарин слева! — поспешно предупредил заболтавшегося ратника Болотников.
Афоня, восседая на широкогрудом вороном коне, быстро повернулся и, почти не целясь, пальнул в живот нависшего над ним грузного татарина. Басурманин выронил занесенную над бобылем саблю и рухнул наземь.
Афоня восторженно поднял пистоль над головой.
— Вот так-то! Знай сверчок свой шесток!
Болотников, зорко поглядывая по сторонам, мельком посмотрел на бобыля и покачал головой. Сквозь драную сермягу просвечивало худосочное тело. Много ли надо такому хилому воину.
А бобыль, взбудораженный своей первой удачей, пришпорил лаптями коня, норовя ринуться в самую гущу джигитов.
Иванка придержал бобыльского скакуна.
— Возвращайся в стан. Без брони ты не ратник.
Афоня упрямо завертел головой.
— Не для того битый час искал, чтобы восвояси удирать. Не простит мне осподь, ежели тебя на поле брани покину! — прокричал Афоня.
И в эту минуту хвостатое татарское копье угодило в Гнедка. Конь споткнулся, жалобно и тонко заржал и вместе с Болотниковым повалился на поле, придавив Иванке ноги.
На застигнутого врасплох ратника наскочил с резким гортанным выкриком приземистый татарин в остроконечной меховой шапке. Оскалив желтые зубы, замахнулся клинком. Болотников широко раскрыл глаза, а в голове пронеслось: «Отвоевался Иванка. Вот и пришел твой смертный час».
Но тут бухнул выстрел. Это Афоня метко пальнул из второго ствола. Татарин шлепнулся рядом с Болотниковым; натужно хрипя, закорчился возле мертвого Гнедка, схватившись за живот.
Наехали русские всадники. Татары откатились назад, Афоня Шмоток соскочил с коня и помог Иванке выбраться.
— Спасибо тебе, друже. Второй раз ты меня от смерти спасаешь, — молвил Болотников.
— Не зря я перед походом говорил, что сгожусь в ратном деле, — шмыгнув носом, деловито произнес бобыль.
Болотников, печально глянув на Гнедка, взмахнул на Афониного коня, а бобыля посадил позади себя.
— Держись за меня крепче. В стан тебя доставлю.
— Не хочу в стан, Иванка. Бог любит троицу — а я только двух поганых уложил.
— Моли бога, что жив остался, Еруслан. Хватит с тебя. Я тебя должен живым в вотчину доставить. А то без такого балагура на селе мужики с тоски помрут, — на скаку, обернувшись к бобылю, прокричал Болотников.
Примчались к городку. Афоня соскочил с коня и тронул Болотникова за ногу.
— Слезай и ты Иванка. Почитай, весь день с басурманами бьешься.
— Где из пистоля стрелять научился? — не слушая бобыля, спросил Болотников.
— В ватаге у Федьки Берсеня. Вот послушай-ка…
— Потом поведаешь. Оставайся в городке. Да гляди у меня — в поле больше не лезь. Осерчаю, — проговорил Иванка и, подтолкнув Афоню к тыну, снова поскакал к ратоборцам.
День угасал. Солнце спряталось за крепостными степами, но битва продолжалась.
Киязь Федор Иванович Мстиславский выслал на поле еще новую сотню ратников, да две сотни конных стрельцов из государева стремянного полка[152].
Среди последнего подкрепления выделялся крупный высокий наездник в колонтаре. Видно было, что он силен и отважен и мечом разит ловко.
Стремянные стрельцы прежде в своих рядах этого славного витязя не встречали. Появился он в сотне нежданно-негаданно, в последнюю минуту, когда всадники из дощатого городка в поле выезжали. Даже сотник ничего об этом не ведал.
Витязь, несмотря на свой саженный рост, был безус, словно юнец. Лицо чистое, белое, с румянцем во всю щеку.
Немало джигитов уложил своим мечом дерзкий богатырь. Но уйти победителем с поля брани ему не довелось. Басурманское копье, пробив колонтарь, угодило отважному всаднику в грудь. Витязь припал к гриве коня и с тихим протяжным стоном соскользнул на землю.
…На песчаную равнину легли сумерки, озаренные багровым заревом заката. По сигналу труб и барабанов первыми начали отходить к горе татарские тумены. Затем потянулись к своему стану и русские воины.
К дощатому городку, опираясь на мечи и копья, побрели сотни раненых. Навстречу им выбежали воины, не участвовавшие в битве, помогая добраться до стана. Над теми, кто уже не мог подняться, склонились знахари, давали пить снадобье из целебных трав и кореньев, присыпали золой кровоточащие раны. Другие принялись сносить погибших ратоборцев к Данилову монастырю.
Болотников снял с головы помятый шелом, вложил в ножны меч, устало тряхнул влажными черными кудрями. Слегка кружилась голова, по щеке сочилась кровь.
Внимательно глянул он на ратное поле и только словно в эту минуту увидел груды мертвых тел, услышал стоны и хрипы раненых, почувствовал густой тяжелый запах крови. Тысячи убитых, изрубленных, искалеченных.
Иванка сошел с коня и не спеша, обходя стороной павших ратников, повел лошадь к лагерю.
Внимание его привлек могутный воин в залитом кровью колонтаре. Вокруг него лежало более десятка порубленных татар.
Витязь вдруг шевельнулся и тихо застонал. Шелом соскользнул с его головы и на поле легла пушистая льняная коса.
Иванка склонился над умирающим. Боже! Да это же Степанида — бывшая стрелецкая женка!
Болотников провел горячими ладонями по белому лицу, молвил с грустью:
— Как же это ты, селянка моя?
Степанида открыла глаза, признала Иванку, улыбнулась краешком посиневших губ, сказала чуть слышно:
— Вот и повстречались, сокол. Запал ты мне в душу…
— Как оказалась здесь?
— Сбежала от мельника, сокол… Да вот ратником облачилась.
— Я тебя сейчас в стан доставлю. Знахаря знатного сыщу.
— Не надо, Иванушка, не надо, милый… Поцелуй меня напоследок, — слабея, попросила Степанида.
Иванка исполнил последнюю волю селянки.
— А теперь прощай, сокол…
Сказала и, повернувшись лицом к златоглавой Москве, испустила дух.
Русские воины захватили в плен до трех тысяч татар и вместе с ними многих сотников и мурз. Из Москвы в стан хлынули густыми толпами посадские люди, которых Борис Федорович Годунов и воевода Мстиславский допустили к ратникам.
Московитяне приветствовали воинов, искали среди них родных и друзей, выспрашивали о погибших. Радостные возбужденные крики перемежались печальными возгласами и рыданьем матерей и жен, оплакивающих своих сыновей и мужей, сложивших головы за Отчизну.
…К шатру Тимофея Трубецкого привели пленных татар. Однако воевода находился в это время у Бориса Годунова.
Поджав под себя ноги, ордынцы уселись возле шатра, понуро ожидая своей участи.
— Что присмирели, ребятушки? Чай, норовили по нашей матушке белокаменной походить да потешиться? Шиш вам, а не Москва! — показал басурманам кукиш Афоня Шмоток.
Подошел к татарам и Тимоха Шалый.
— Ишь какие в полону смирные… Афонюшка, нет ли у тебя кусочка мяса?
— Пошто тебе, милок?
— Хочу поглядеть, как басурмане молятся. Уж такая, братцы, потеха! Пахом Аверьянов мне о том сказывал.
— Нету мяса, милок. У самого в брюхе урчит.
Тогда Тимоха побежал к своим односельчанам и вскоре принес кусок говядины. Сунул в руки первому попавшему татарину.
Басурманин за тяжелый ратный день проголодался, потому, не раздумывая, взял кусок и принялся острыми зубами жадно рвать мясо.
Тимоха, освещая факелом кочевника, терпеливо ждал, когда тот управится с варевом и начнет свою молитву.
Ордынец быстро съел, вытер сальные пальцы о замшевые сапоги и снова неподвижно замер, молчаливо уставившись на длинноногого уруса.
— Вот те на! — удивился Тимоха. — Мясо сожрал, а молиться и не думает. А ну приступай к молитве, поганый!
— Пошто ты к нему привязался, милок? — недоумевая, вопросил Афоня.
— Пахом Аверьянов мне рассказывал, что татары как только мяса поедят — сразу же молиться начинают, — вымолвил Тимоха и поведал собравшимся ратникам Пахомову небылицу.
— Экий ты дурень! — расхохотался над Тимохой один из бывалых воинов. — Довелось мне в полоне у басурмана быть. Посмеялся над тобой Пахом. Отродясь так поганые не молятся.
