не понравилось. Загоревшись желанием проучить непослушную молодуху, он догнал ее и ударил ремнем по руке, которой заслоняла она голову. Дашутка вскрикнула и схватила стоявший у печки ухват. Вскинув его наперевес, как солдат винтовку, она угрожающе сказала:
– Ударь еще, попробуй… Я тебя так по башке съезжу!..
Не зная, как подступить к ней, купец остановился в замешательстве. Потом принялся грозить кулаком и кричать:
– Брось ухват! Брось, а не то…
– Уйди, не доводи до греха! – оборвала его Дашутка, подымая ухват.
Купец опасливо покосился на него и начал пятиться. Молчавшая до этого Степанида Кирилловна принялась увещевать Дашутку:
– Господа Бога, молодуха, побойся! Опомнись, погляди, на кого ты ухват подняла. Сергей Ильич твой свекор, и поучит, так ничего тебе не сделается. В семье оно всяко бывает.
Но Дашутка упрямо твердила, наступая на купца:
– Уйди!.. Уйди лучше!
Чепалов выругался, плюнул и побежал из кухни. Видя его отступление, снова заголосили притихшие было Федосья и Милодора.
– Замолчите вы, поганые! – рявкнул он и, на бегу огрев Милодору ремнем, яростно хлопнул дверью.
В кухне сразу стало тихо. Невестки подавленно молчали, испуская тяжелые вздохи. Степанида Кирилловна сокрушенно качала головой. Дашутка поставила на прежнее место ухват, поправила выбившиеся из-под платка волосы и, не зная, что делать, прислонилась к печке. Она жалела уже о случившемся, и было ей явно не по себе. Степанида Кирилловна, немного выждав, заговорила с укором:
– И не стыдно? Вон какой скандал затеяла. Нет, матушка, такие повадки бросать надо. Сергей Ильич до старости дожил, а этакого сраму в своем доме не видел. И Федосье с Милодорой перечить негоже, они постарше тебя, да и в дому у нас не первый год живут.
– Отродясь бы я им не перечила, да сами вяжутся.
– Черт бы к тебе вязался!.. – не сказала, а прошипела Милодора. – Оборони меня Бог с тобой связываться. Я тебе теперь слова не скажу.
– И не надо. Не шибко я в твоих словах нуждаюсь.
Степанида Кирилловна гневно забормотала:
– И в кого ты, молодуха, уродилась такая? Ни одного слова не терпишь. Досталось Алешеньке золото, нечего сказать. Хватит он с тобой горюшка.
Невыносимо обидными показались Дашутке эти слова свекровки. Она тяжело опустилась на стул и зарыдала. Закрыв лицо ладонями, раскачиваясь из стороны в сторону, с трудом выговаривала сквозь слезы:
– Да что я вам сделала-то? За что вы невзлюбили меня?
– Вот давно бы так! – злорадно пропела Степанида Кирилловна и, помедлив, добавила: – Поплачь, поплачь, авось ума прибавится.
Считая, что больше в кухне делать нечего, Степанида Кирилловна заботливо подобрала свою длинную юбку и удалилась к себе в жарко натопленную спальню. Федосья с Милодорой остались и злорадно поглядывали на Дашутку. Некоторое время спустя из коридора заглянул в кухню купец. Заглянул и скрылся. Федосья и Милодора переглянулись и стали ждать. Купец снова показался в дверях с нагайкой в руке. Стараясь не стукнуть, не скрипнуть, подкрался он к ничего не подозревавшей Дашутке и начал ожесточенно хлестать ее нагайкой, приговаривая:
– Не хватайся за ухват… Не хватайся, паршивая!
Дашутка пронзительно взвизгнула, сорвалась со стула и бросилась бежать в коридор. В двух или трех местах проступили у нее на спине сквозь желтую кофту темные полосы. Купец кинулся за ней, но, увидев на кофточке расплывшиеся полоски, понял, что это кровь, и остановился. Желая оправдать свою жестокость, нарочно громко сказал:
– Вот и допрыгалась! Будешь знать теперь, как со свекром жить.
А Дашутка схватила на вешалке шубу с полушалком, открыла наружную дверь и вылетела из дома. Жадно глотнув на крыльце широко раскрытым ртом морозный воздух, всхлипнув несколько раз, решила идти к родным. Пошла не улицами, а гумнами, за дворами.
Епифан с Аграфеной цепами молотили на гумне овес, когда пришла к ним Дашутка. Завидев ее, Епифан воткнул в сугроб молотило и весело сказал, выпуская изо рта клуб сизого дыма:
– Вот легка на помине! Только мы с матерью о тебе речь вели. Без тебя у нас молотьба не шибко споро идет. Да ты чего такая пасмурная?
У Дашутки жалобно дрогнули губы:
– Столбовой нагайкой меня Сергей Ильич отхлестал. Вся спина у меня огнем горит.
– Да что он, сбесился?
– Стакан я нечаянно разбила. Невестки пожаловались, а он и сдурел.
– Сними-ка шубу, покажи спину.
– Матушки вы мои! – заревела Аграфена, как только сняла Дашутка шубу. – Да у тебя вся спина от крови мокрая. Ах, он изверг! Гляди, Епифан, гляди! Ведь он ее насмерть бил!
Прикусив обледеневший ус, Епифан поглядел на Дашуткину спину, не сказал ни слова, повернулся и быстро пошел с гумна.
– Ты это куда?
– А вот поговорю с ним… Я ему за это душу в пятки вобью!
– Да подожди ты, Христа ради! – кинулась за ним Аграфена и вцепилась ему в рукав. – Ты лучше Дашутку к фельдшеру вези.
– Пошла ты к черту с фельдшером!
– Ну, так домой пойдем. Охолонись малость, одумайся, а потом и иди разговаривать… Только добра от своих разговоров не жди. Хуже собаки Сергей Ильич. Погубили мы дочь ни за грош, ни за копейку. И все ты виноват…
– Ты, ты… Заладила! А сама небось больше всех радовалась, что с купцом породнилась… Да не держи меня! – вырвался от нее Епифан и стал участливо спрашивать Дашутку: – Тебя, может, и верно к фельдшеру свозить?
– Не надо. Без него обойдется.
– Тогда пойдем в избу. Отдохнешь немного, а потом поведу я тебя к Сергею Ильичу. Я его, подлого, живо отважу так обходиться с тобой.
– Не пойду я к ним, – чуть не плача сказала Дашутка.
– Пойти-то придется. Тут уж все, девка, по гроб завязано. Только не бойся, я за тебя постою.
Когда вернулись в дом и пообедали, Аграфена уговорила Епифана до вечера не ходить к Чепаловым. Но и вечером не пришлось ему идти. Едва закатилось солнце, приехали к нему в кошевке Сергей Чепалов и Алешка. Увидев их в окно, Епифан усмехнулся:
– Сами, значит, пожаловали. Пойдет у нас теперь разговор…
Дашутка, переодетая в материнскую кофточку, испуганно ойкнула и заметалась по кухне, потом спряталась в запечье. Аграфена начала торопливо убирать со стола. Хотя было еще довольно светло, но Епифан приказал Верке закрыть ставни, а сам зажег лампу и уселся на лавке, нетерпеливо поигрывая концом пояса.
Первым в кухню вошел Сергей Чепалов. Войдя, он помолился на иконы так, словно чистил пуговицы на своей борчатке, и глухо пробубнил, не глядя на Епифана:
– Здравствуй, сват.
Епифан угрюмо пригласил:
– Проходи, присаживайся.
Купец крякнул, положил шапку с рукавицами на лежанку, прошел неторопливо вперед. Присел
