на краешек лавки, расстегнул воротник борчатки и зло спросил:
– Куда дочь спрятал?
– Что мне ее прятать-то? У меня она. Увидела тебя и за печку полезла.
– Так, так… Что же она домой не является? Приглашения ждет?
Насилу сдерживая закипевшее бешенство, Епифан спокойно сказал:
– Не знаю, тебе видней, – и забарабанил пальцами по столу, в упор глядя на купца.
Не подымая головы, не отвечая ему, Чепалов стал звать Дашутку:
– Ну, Дарья, вылезай из-за печки да расскажи отцу с матерью, как со свекром разговариваешь…
– Как тебя свекор нагайкой до полусмерти избил, – не вытерпев, добавил Епифан.
Чепалов ожег его ненавидящим взглядом и снова принялся звать Дашутку.
Дашутка упорно молчала и не показывалась. С надворья тем временем, впустив в кухню белый клуб холода, вошел Алешка. Он поздоровался, но ни Епифан, ни Аграфена ему не ответили. Алешка смутился и не посмел пройти вперед, а присел на табурет у порога. Выждав, пока разошелся на кухне холод, купец обратился к сыну:
– За печку твоя законная спряталась. Иди поклонись, может, соизволит выйти.
Алешка что-то невнятно промычал себе под нос. А купец продолжал:
– Приголубили ее отец с матерью. Ее проучить надо было да к мужу отправить, а они ее прятать давай…
У Епифана лицо мгновенно покрылось красными пятнами, задергалось судорожно веко левого глаза. Но и на этот раз у него хватило выдержки. Не повышая голоса, но решительно оборвал он купца:
– Хватит, сват, понаветничал… А теперь слушай, что я тебе скажу: хоть ты и почтенный человек, а дочь мою увечить я тебе не позволю. Нагайкой жеребят учат, а не бабу.
– А что же прикажешь делать, ежели баба от рук отбилась? – сердито засопел и заворочался на лавке купец. – На божницу, что ли, ее заместо иконы ставить?
– Ерунду, сват, говоришь. Ей у вас от баб житья нет, а ты не разобрался и на нее же понес. Не годится так порядочному человеку делать.
– Кому от кого житья в моем доме нет – про то я знаю. Не тебе меня учить. – Купец поднялся с лавки и властно скомандовал: – Дарья, выходи, а не то силой выведем! Нам с тобой долго возиться некогда.
Его наглая самоуверенность вывела, наконец, Епифана из себя. Епифан повысил голос:
– Не покрикивай, сват, не покрикивай! Ты не дома!
Чепалов отмахнулся от него и, тяжело затопав ногами в черных бурках, пошел в запечье. Епифан решительно загородил ему дорогу. Купец закрутил бурой бородой, по-медвежьи зарычал и толкнул Епифана. Но Епифан даже не пошатнулся, хотя и был на целую голову ниже купца. Он поднес ему под нос свой увесистый кулак и сказал:
– Этого ты не нюхал, сват? Покомандуй еще, так я тебе покажу, где Бог, а где порог… Садись лучше… – силой усадил он купца на лавку. – Сел? Вот и хорошо. А теперь давай разговаривать.
Купец рванулся с лавки, но Епифан положил ему на плечи свои ручищи и притворно-ласково попросил:
– Нет, ты уж посиди, сват, посиди!..
Задыхаясь от бессильной злобы, напрасно купец пробовал сбросить с своих плеч Епифановы руки. Они давили его все крепче и крепче. Поняв, что ему не вырваться, Чепалов начал ругаться и звать на помощь Алешку. Алешка вцепился в Епифана сзади и стал тянуть его за рубаху.
– Ах ты, гнида! – Епифан схватил Алешку правой рукой за шиворот и легко, словно мальчишку, усадил его рядом с отцом. Потом пододвинул к себе ногой табурет и, глядя немигающими глазами в бороду купца, опять повторил: – А теперь давайте разговаривать.
Купец попробовал пригрозить ему:
– Я тебя, сукиного сына, под суд упеку!..
В ответ Епифан сдавил ему плечи, будто клещами, и прикрикнул:
– Молчать у меня!..
Не на шутку перепуганный купец сразу присмирел. Разгневанный Епифан мог в любую минуту стукнуть его головой о стенку. Но слишком стыдно было купцу так скоро покориться Епифану, и потому он продолжал ругаться. Епифан больше не горячился. Вволю дав купцу накричаться, он не громко, сильно растягивая каждое слово, заговорил:
– Атаманом ты меня не пугай. Не люблю я этого. Ты знаешь, какой у меня нрав?
Купец кисло улыбнулся:
– Самый распоганый твой нрав. Ты да Сенька Забережный – пара.
– Верно, не хвастаюсь своим нравом. И вот тебе мой сказ: то, что избил ты в кровь Дашутку, пусть оно будет в первые и в последние… Нет, мордой ты не виляй, не крутись, а заруби это себе на носу. Иначе я себя не пожалею, а тебя с землей смешаю… Верка!.. Дай сюда Дашуткину кофточку, пусть поглядит мой зять, как папаша с его женой обращается.
Верка живо шмыгнула в запечье и вернулась с кофточкой. Епифан взял ее и развернул перед Алешкой. Кофточка была порвана в двух местах. Неширокими полосками запеклась на ее внутренней стороне кровь. Алешка насчитал шесть таких полосок. Купец чувствовал себя очень скверно и на кофточку даже не поглядел. Ему было ясно, что Епифан кругом прав. Но одно дело было сознавать это, и совсем другое – помириться, признать свою глупую опрометчивость. Епифана он всегда считал гораздо глупее себя. А на поверку получилось, что Епифан оказался далеко не дураком. Держал он себя с достоинством и слов на ветер не бросал. А он, Сергей Ильич, этим похвастаться не мог. Говорить с Епифаном было ему противно. Но говорить было нужно. И не просто разговаривать, а признаться в своей неправоте, попросить прощения. Иначе нечего было и думать, что сегодняшняя встреча закончится тихо и мирно. И долго колебался купец, прежде чем поборол свое ущемленное самолюбие и заговорил обычным, глуховатым голосом.
– Ладно, Епифан, – выдавил он из себя через силу. – Погорячился я некстати, сознаюсь, брат. Доконал ты меня. Только ведь бил я Дарью не со зла. Я тебе прямо говорю: баба она ладная, с ней мы не прогадали. Говорю это, как на исповеди… Только вот со свекром разговаривать не умеет. Я постращать ее хотел, а она за ухват… Да и начала им орудовать. Пришлось мне из кухни побитым кобелем уходить. От стыда перед своими бабами некуда было глаз девать… Вот и подкараулил я ее в сердцах с нагайкой… А зла я на нее не имел. Пусть она об этом и не думает. И ежели так выходит, что невесткам у меня тесно стало, то я возьму и поделю сыновей. За этим дело не станет… – Тут купец передохнул и впервые взглянул на Епифана: – А пугать тебе, сват, меня не след. Дуром в таком деле ничего не сделаешь.
