class="p1">— Посмотри, посмотри, да ведь это же Кукольник! Ой, какой романтический!..
Кукольник медленно, с достоинством, повернулся на голос, но там, где он ожидал увидеть девушку, уже стоял усатый квартальный.
— А вы слышали, Нестор Васильевич, о стихотворении Лермонтова на смерть Александра Сергеевича? — подступил к нему Мокрицкий.
— Слышал, — коротко ответил Кукольник, не желая далее развивать эту тему.
Против самого стихотворения и мыслей, высказанных в нем, он не имел почти ничего, но фамилия автора вызвала у него непроизвольную гримасу. Год назад, когда на российских сценах гремела его пьеса «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», для удобства называемая всеми просто «Скопиным», этот корнет лейб-гвардии Гусарского полка написал эпиграмму, которая разнеслась по городу:
В Большом театре я сидел,
Давали «Скопина» — я слушал и смотрел
Когда же занавес при плесках опустился,
Тогда сказал знакомый мне один:
«Что, братец! жаль! — вот умер и Скопин!..
Ну, право, лучше б не родился».
С тех пор эпиграмма и фамилия гусара позабылись, а вон как вышло — прославился гусар и напомнил о себе.
— Согласитесь, Нестор Васильевич, что стихи Лермонтова наполнены необычайной силой и свидетельствуют нам о явлении нового большого поэта, — не унимался Мокрицкий. — Свято место пусто не бывает...
От необходимости отвечать Кукольника избавили жандармы.
— Посторонитесь, посторонитесь, господа, выровняйте линию, — монотонно бубнили они, раздвигая проход.
Кукольник воспользовался случаем, отодвинулся от Мокрицкого и оказался по правую руку Бенедиктова.
— Отрадно, что митрополит Серафим разрешил церковные похороны{82}, — произнес он тихо. — Я слышал, этому немало содействовал граф Григорий Александрович Строганов. Говорят, граф проявляет большое участие в делах семьи покойного, но считает при этом, что противник Пушкина невиновен и тоже в своем роде жертва...
— Идут, — сказал Бенедиктов и перекрестился, задевая его острым локтем.
Кукольник поднял глаза и увидел, что из дверей церкви уже выносят тело. Он успел разглядеть несших гроб Жуковского и Крылова, но тут прямо под ноги процессии упал, сотрясаясь в рыданиях, какой-то человек, и произошла заминка; когда человека подняли, Кукольник узнал князя Петра Вяземского. И сразу вспомнил, как три года назад на обеде у князя Никиты Трубецкого его уговорили сесть за фортепьяно: сыграв и возвращаясь на свое место, он увидел, что Вяземский шепчет на ухо Пушкину, и скорее догадался о сказанном по движению губ, чем услышал: «Il bredoille en musique comme en vers{83}»
Вяземского оттащили в сторону. Кукольник перевел взгляд на людей, стоявших напротив, через освобождаемый для гроба коридор, увидел плачущие лица и сам промокнул глаза. «Глуп Мокрицкий! Если бы не был дурачок, то заслуживал бы наказания за бестактность. Надо же, ах ты Боже мой: свято место пусто не бывает! Но он прав, по сути прав. Не бывает, опоздали-с, господин Лермонтов...»
Гроб пронесли по площади и завернули во двор, где находился заупокойный подвал церкви: там телу следовало находиться вплоть до отправки на место захоронения, в Псковскую губернию. Когда гроб скрылся в воротах, по площади пронесся вздох и наступила томительная тишина. На исходе паузы, не желая далее участвовать в общих разговорах, Кукольник поспешил попрощаться:
— До свидания, господа. И не забудьте: послезавтра среда, так что, как обычно, у меня...
Едва обвыкнув в столице после украинской провинции, он завел правило устраивать по средам большие приемы. В квартире у Синего моста всякую неделю собиралось по двадцати, а то и более человек — чиновники императорской канцелярии, офицеры, студенты, а в последнее время все чаще люди искусства. Чего стоят хотя бы имена Карла Брюллова и Глинки! Весьма приятно было как-то услышать от министра народного просвещения Сергея Семеновича Уварова{84} лестные слова об их тройственном союзе. «Почитатели вашего таланта, дорогой Нестор Васильевич, — сказал Уваров, — полагают, что эта дружба представителей поэзии, живописи и музыки будет иметь положительное влияние на развитие общественного вкуса». Сомнительно, чтобы Пушкин когда-нибудь слышал такое от высшего чиновника, устами которого говорит правительство...
Но Пушкин умер, Пушкина больше нет, и он, Кукольник, теперь бесспорно первый поэт России. В соперниках разве что Бенедиктов, но куда уж Бенедиктову против него...
Кукольник обмакнул перо в чернильницу и быстро, без единой помарки записал в дневнике: «Пушкин умер, и я, будучи христианином, не могу радоваться этому. Однако мне трудно забыть, что он был злейший враг мой: сколько обид, сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес — и за что? Я никогда не подал ему ни малейшего повода, хотя не был поклонником его таланта. Сказать по правде, я находил талант Пушкина весьма обычным и не разделял восторги многих. К тому же человек он был неуживчивый, о чем со всей очевидностью свидетельствует заключительная история его жизни. В последние годы он чувствовал, как шатается пьедестал, на который возвели его наши аристократы от поэзии, оттого бесился и наносил окружающим обиды. Я прощаю ему прегрешения против меня. Теперь у Пушкина иной судия. Мир его праху!»
Кукольник спрятал тетрадь в стол, потянулся в кресле и встретился глазами со своим портретом кисти Карла Брюллова. Художник изобразил его в темном, наглухо застегнутом пальто, в цилиндре и с тростью в руках. Великолепно удались глаза: взгляд одновременно пронзительный и скучающий. Брюллов тонко уловил сходство модели с Байроном, о котором первым сказал в «Библиотеке для чтения» Осип Сенковский. И точно: наружность романтическая — есть в нем нечто... Кукольник прищелкнул пальцами. Вот что странно: если подойти по справедливости, его черты, каждая сама по себе, мало привлекательны — долговязая неуклюжая фигура, непропорционально большие руки с тонкими, как у скрипача, пальцами, маленькая голова на длинной шее, толстые губы; хороши разве что темные волосы, падающие на лоб, да живые черные глаза. Но то, что по отдельности способно оттолкнуть, в совокупности создает неповторимый облик. Недаром Карл Павлович так упрашивал его позировать, и недаром же портрет, которому не больше трех месяцев, уже столь известен в обществе. Не раз и не два к нему приходили люди только затем, чтобы взглянуть на творение кисти Брюллова...
Кукольник позвонил в колокольчик. Вошел слуга.
— Я вчера распорядился насчет шампанского, чтобы припасли вдвое больше обычного. Пойди узнай, исполнено ли. Да вели подать мне сюда чай!
Потом плотнее запахнулся в халат и закурил сигару. Заботы о шампанском были неслучайны. Так уж повелось, что его среды, в
