— спросил Каратыгин и начал:
Мне скучно, бес.
Дюр подхватил:
Что делать, Фауст?
Такой вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел:
Кто верит, кто утратил веру:
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру.
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
— Гениален, что и говорить, гениален, — сказал Губер. — Вот не мне бы, а ему «Фауста» перевести. Был бы перевод вровень с самим творением Гете.
Незаметно к ним подошел Сенковский.
— Кто тут Гете поминает? Прошу иметь в виду, что я годов тому назад четыре или пять первым назвал Нестора Васильевна «нашим Гете».
— А теперь вы нашли во мне еще и черты Байрона? — усмехнулся Кукольник. — Так вы весь иконостас литературным переберете,
— Что ж делать, если вы того стоите?
— Но речь шла не обо мне, а о Пушкине. — Кукольник взял Сенковского под руку и повел к другой группе, в центре которой стоял Фаддей Булгарин в любимой своей черной венгерке с брандебурами.
— Пушкин, Пушкин... Жаль Пушкина, растратит талант по пустякам, в желчь весь ушел, — пробормотал Сенковский.
Они подошли к Булгарину в тот момент, когда он, заканчивая, видимо, длинную тираду, сказал:
— В Пушкине жаль поэта, и немалого, а человек был дрянной, на это мало кто возразить захочет. Корчит из себя Байрона, а погиб, как заяц!
— Ну вот, и здесь о том же, — рассмеялся Сенковский и скаламбурил, оправдывая репутацию остряка: — А не оставить ли нам покойника в покое?
— А если кто-нибудь все-таки пожелает возразить господинуБулгарину? — сказал вынырнувший откуда-то сбоку Апраксин.
— Я того выслушаю с охотой, но и ответить не премину, — быстро отозвался Булгарин.
— Не стоит, Мишель. — Меринский взял Апраксина за плечо и повел в сторону. — То, что ты хочешь сказать, уже сказал Лермонтов, да так, что лучше уж и невозможно. Я был сегодня у него, дабы выразить свое восхищение...
— А, Лермонтов!.. — воскликнул Булгарин. — Как же, как же, такой кривоногий коротышка из гусар...
— Вы хотите ссоры? — спросил Апраксин.
— Не хочу, но и не боюсь.
— А я в таком случае не только не боюсь, но и мечтаю поссориться.
— Господа, разойдитесь, ради Бога, — попросил молчавший дотоле Загоскин. — Вы ставите хозяина в неудобное положение. Острые слова ваши, Фаддей Венедиктович, хороши в литературной полемике, но в гостиной они могут вызвать нежелательный результат.
— Я вовсе низкого не хотел обидеть, а лишь высказывал свое мнение, — ответил Булгарин. — Впрочем, я готов взять обратно любое свое слово, которое так или иначе задело кого-то из присутствующих. Считайте, что я уже сделал это. Сам же я не обидчив.
— Вот и отлично, — обрадовался Кукольник затуханию опасного происшествия. — Подайте же друг другу руки!
Булгарин протянул Апраксину руку. Тот усмехнулся, медленно спрятал ладони за спину и произнес раздельно:
— Вы, сударь, подлец и трус. Если вы не согласны со мной, то я готов решить это дело известным вам способом. Надеюсь, Александр, — обратился он к Меринскому, — ты не откажешь мне в просьбе проговорить все детали с человеком, которого назовет Фаддей Венедиктович? Извините, господа...
Апраксии вышел вон.
— Это был вызов? — спросил со спокойной улыбкой Булгарин у Меринского. — Согласитесь, сомнительное удовольствие рисковать своей жизнью в обмен на возможность подстрелить другого представителя рода человеческого...
— Вы же слышали, что было сказано. Вам самому решать: имела место обида или нет.
— В таком случае повторяю: я не обидчив.
В гостиной установилась тишина.
— Господа, господа! — громче, чем следовало, заговорил Кукольник, заполняя образовавшуюся паузу. — Давайте попросим Авдотью Яковлевну спеть, а Михаила Ивановича ей аккомпанировать. Просим, просим!
Глинка и Воробьева поднялись с мест, а Кукольник продолжал:
— Сегодня, когда еще не погребен Пушкин, один из лучших наших поэтов, следует воздать должное его памяти. Авдотья Яковлевна, Михаил Иванович, если можно — «Не пой, красавица, при мне»...
— Странно сошлось, — сказал Глинка. — Мелодию эту мне подсказал другой мученик, Грибоедов.
Он сел за фортепьяно и тронул клавиши...
— Прошу, господа, к столу, — сказал Кукольник, едва стихли последние аккорды. — Закусим чем Бог послал.
Если до того пили разносимое лакеями шампанское, то теперь сразу пошли в ход коньяки и наливки; впрочем, и о шампанском не забывали. Кукольник пил наравне со всеми и даже, пожалуй, больше других, отвлекаясь от стола лишь для того, чтобы проститься с отъезжающими гостями. Через четыре часа за столом, кроме хозяина, остались Каратыгин, молчаливые Овсянников и Крупнов, оба Брюллова, Осип Петров, как бездонная бочка опрокидывающий в себя бокал за бокалом, Булгарин и Меринский.
— Господа, — сказал Меринский, не сводя глаз с Булгарина, — я уже упоминал, что прибыл сюда от Лермонтова. И вот что он мне дал... — Меринский достал листок. — Это прибавление к его стихам на смерть Пушкина, оно написано нынче утром. Всего шестнадцать строк, но какие! Только послушайте!
Булгарин поднялся:
— Счастливо оставаться, господа. До свидания, Нестор Васильевич!
Он поклонился, и свет отразился от лоснящейся лысины.
— Вам бы особенно следовало послушать, Фаддей Венедиктович! — усмехнулся Меринский.
— Не вижу необходимости.
Булгарин пошел к выходу.
Когда Кукольник проводил его и вернулся в гостиную, Меринский уже читал лермонтовские стихи:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы плачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..
Но есть, есть Божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный судия: он ждет:
Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь.
И вы не смоете всей вашей черной кровью
