было написано, когда королева носила траур по своей матери и свекру. Белая вуаль – во Франции это знак траура. Она была удручена горем, что отразилось на ее внешности. Она гораздо красивее, чем здесь, ибо краса ее проявляется в движении и душевных порывах.
– В результате этих смертей она стала дважды королевой, не так ли? – сказала Елизавета. – Это должно было несколько смягчить ее печаль.
– Она очень скорбела по ним, – заметил Мейтленд. – А еще через несколько месяцев ей пришлось оплакивать кончину супруга. Три удара в течение полутора лет…
– Эти удары вернули ее в Шотландию. – Елизавета подала ему знак сесть, что он с благодарностью сделал. От долгого стояния у него болели колени. Сесил с Дадли тоже уселись. – Что, безусловно, обрадовало народ.
Это вопрос? Только если он сам сочтет его таковым, решил Мейтленд.
– Да, действительно. С нами давно уже не было государя. Регент, – добавил он, – это не то же самое.
– Итак, государь у вас появился. – Елизавета откинулась на спинку стула и сложила руки, глядя на него черными птичьими глазами.
Сесил наклонился к Мейтленду.
– Дорогой господин секретарь, – начал он, – когда я в последний раз писал вам в Шотландию, вы заверили, что королева ваша утвердит договор, столь тщательно продуманный нами и касающийся Франции, Англии и Шотландии. Мы держим слово, мы ушли из Шотландии. Так же поступили и французы. Но ваша королева не подписывает его, приводя, честно сказать, весьма неопределенные и неубедительные доводы. Как вам известно, она возобновила притязания на трон нашей славной, присутствующей здесь государыни.
Мейтленд охотно приступил к обсуждению этой темы, разгладив свою лоснящуюся, ровно подстриженную бородку, которой немало гордился.
– Сие объясняется тем, что по составленному таким образом договору моя дражайшая королева обязалась бы отказаться не только от каких-либо претензий на английский трон в настоящий момент, но и от любых заявлений о праве наследования, даже если бы ваше величество – не приведи Бог! – скончались, не оставив наследников. По здравом рассуждении она не может этого сделать. Ибо сие означало бы, что ее потомки – которых да пошлет ей Господь – лишаются прав, столь необходимых в определенных обстоятельствах.
– В каких обстоятельствах? – спросил вдруг Дадли. Голос у него был громкий, почти визгливый. Неужели это нравится женщинам?
– Обе наши достойные королевы не замужем, – отвечал Мейтленд самым спокойным, самым приятным тоном. – Кто будет править в следующем поколении, если не будет наследников с обеих сторон? В таких обстоятельствах было бы только разумно, если бы каждая позаботилась сохранить за собой другой трон.
– Разумно! – хмыкнула Елизавета. – Опасный соблазн! Не подумайте только, что меня так уж соблазняет Шотландия!
– Но она может привлечь вашего сына, – возразил Дадли. – А если Мария останется бездетной…
– Вот именно. И наоборот, – вмешался Мейтленд. – Вам следует отдать предпочтение потомкам друг друга перед всеми прочими. Не пожелаете же вы обращаться к иностранцам.
– Мария Стюарт – иностранка, – упрямо заявила Елизавета.
– Но не по крови, – продолжал настаивать Мейтленд. – И если вы согласитесь на встречу, с этой заботою будет покончено.
– О, я согласна на встречу, – с легкостью проговорила Елизавета.
– Когда? – поднажал Мейтленд.
– Только после следующего заседания парламента, – предупредил Сесил. – До тех пор вам нельзя отлучаться.
– Стало быть, следующим летом, – заключила Елизавета. – Мы можем встретиться… где-нибудь на севере. Скажем, в Ноттингеме.
– Она встретится с вами где угодно, и с радостью, – заверил Мейтленд, надеясь, что не ошибается. – Значит, в июле?
– В августе. Я смогу совместить это с поездкою по стране.
И лукавый Сесил, и красавчик Дадли были удивлены.
– Тогда молодой граф Норфолк сможет оказать вам гостеприимство и обеспечить прием, – сказал Дадли. – Кто там еще есть? Граф Нортумберленд, граф Уэстморленд… но у них совсем нет опыта…
– Тем они изобретательней и веселее, – заметил Сесил.
Все дружески посмеялись. Елизавета сделала знак одной из своих дам, и вскоре появился слуга с хрустальной чашей, блюдом с лепешками и стаканами свежего сидра.
– Осень была щедрой, – проговорила Елизавета, беря стакан и пробуя напиток.
Мейтленд с испугом сообразил, что беседа заканчивается, а он еще не получил ответа на главный вопрос.
– Это ежевичное варенье из ягод, присланных мне дорогим Робертом, – сообщила Елизавета, с улыбкой указывая на содержимое хрустальной чаши.
Мейтленд взял себе хлеба и варенья, дождавшись, пока это сделают Сесил и Дадли. Он старался есть медленно, не выказывая никаких признаков торопливости. Наконец утер рот льняным носовым платком.
– Любезнейшая королева, вернемся к вопросу, который так интересует всех нас: моя госпожа охотно подпишет Эдинбургский договор, если внести в него поправку, признав ее вашей преемницей на троне, то есть в отсутствие собственных ваших потомков.
Елизавета обернулась и уставилась на него. Теперь в лице ее не было ни мягкости, ни деликатности, рот сжался в плотную узкую полоску, напоминающую застарелый шрам.
– Что? Думаете, я сама сошью себе саван? – тихо прошипела она наконец. – С той самой минуты, как я назову Марию Стюарт своей наследницей, мне придется ненавидеть ее всякий раз, как я на нее взгляну. – Она посмотрела на миниатюру. – Я буду заглядывать в собственную могилу.
– Так думает каждый, кто составляет завещание, – беспечно вмешался Дадли. – Однако юристы убеждают нас в необходимости этого. Разумеется, неприятно читать чересчур определенные заявления – «с момента моей смерти», «через десять дней после моей смерти», «тело мое надлежит забальзамировать», – и все же мы содрогаемся и подписываем, ибо, не сделав этого, поступим… безответственно.
– Роберт! – воскликнула она. – Вы утверждаете… вы хотите сказать, что я поступаю безответственно по отношению к своему трону и народу?
– Отказываясь выйти замуж и отказываясь назвать наследника… да, безответственно!
– Ах! – в отчаянии выдохнула Елизавета.
«Кажется, она в самом деле любит его, – подумал Мейтленд. – Никто другой не осмелился бы говорить с ней в подобном тоне. А это необходимо. Может быть… надо благодарить Бога за Дадли?»
– Роберт! – Она рассмеялась и провела рукой по его волосам.
Мейтленд был шокирован.
– Вам известно, что это не так, – нежно упрекнула она, а потом сразу вновь обрела прежний царственный вид. – В тот самый момент, как я назову своего наследника, – серьезно заговорила она с Мейтлендом, – я лишусь власти. Plures adorat solem orientem quam occidentem. Люди чтят восходящее светило, а не склонившееся к закату, – перевела она латинскую цитату. – Наследник становится средоточием всех несбывшихся мечтаний народа. Я видела это в королевстве своей сестры, когда сама была наследницей[26]. Позвольте мне кое-что вам объяснить.
Она увлекла Мейтленда в альков, где под окном было сиденье, обложенное подушками, села и указала ему место рядом с собою.
– Будущий государь – это сон, –
