этих последних ни у кого не было в таком количестве, как у католического священника. Эти различия вполне соответствуют, стало быть, царившим в самой церкви классовым противоречиям, ибо эти последние и здесь сильнее всякого морального учения.
Обычный упрек, предъявлявшийся, да еще и теперь предъявляемый к церковным сановникам эпохи старого режима, заключается в том, что нравственное поведение высшего духовенства, особенно во Франции, ничем не отличалось от такового придворной знати. Подобный упрек вполне основателен, хотя в самом факте и нет ничего удивительного: хорошо оплаченные церковные места были не чем иным, как синекурами дворянства или же синекурами, которыми короли вознаграждали своих сторонников. Главная суть этих мест — доставляемый ими доход, а связанный с ними духовный титул только средство замаскировать этот доход.
Уже из одного этого следует, что сановники церкви тяготели не столько к Евангелию Христа, сколько к эпикурейской философии господствующих классов. Если затем принять во внимание высоту дохода, если вспомнить, что каждый из полутораста французских архиепископов и епископов располагал ежегодным доходом в 250–300 тысяч франков — на наши деньги почти полмиллиона, а некоторые церковные князья, как, например, архиепископ страсбургский, получали даже три миллиона, то эти данные в достаточной степени объясняют нам огромную роль этих паразитов в сатурналиях (кутежах, разгулах. Ред.) придворной знати.
Кокетка. Аугсбургская гравюра
Несколько более сложны причины разврата, царившего в целом ряде монастырей, в особенности женских, хотя и их вскрыть не так уж трудно. Позволим себе сначала просто констатировать факты. Во всех католических странах появляется тогда значительное количество женских монастырей, бывших, без преувеличения, настоящими домами разврата. В них царили беззаботность и непринужденность. Казанова описывает в своих мемуарах такие монастыри в Венеции.
"Приемные этих монастырей и дома куртизанок, находящихся, впрочем, под контролем многочисленных полицейских шпионов, были единственными местами, где сходилась венецианская знать: и там и здесь царила одинаковая свобода. Музыка, пирушки, галантность так же мало возбранялись в монастырских приемных, как и в casino (дачные домики. Ред.). Пьетро Лонги изобразил эти монастырские нравы в интересной картине" (хранится в Museo Civico в Венеции).
Суровые орденские уставы в этих монастырях часто были только маской, так что в них можно было всячески развлекаться. Монашенки могли почти беспрепятственно предаваться галантным похождениям, и начальство охотно закрывало глаза, если поставленные им символические преграды открыто игнорировались. Монашенки увековеченного Казановой монастыря в Мурано имели друзей и любовников, обладали ключами, позволявшими им каждый вечер тайком покидать обитель и заходить в Венеции не только в театры или иные зрелища, но и посещать petites maisons своих любовников. В будничной жизни этих монахинь любовь и галантные похождения даже главное занятие: опытные совращают вновь постриженных, а услужливые среди них сводят последних с друзьями и знакомыми, подобно тому как сводня снабжает своих клиентов новым товаром.
Монашенки этой обители наиболее утонченные жрицы любви, они не только участвуют во всевозможных оргиях, но и сами устраивают оргии, и притом с такой изысканностью, которая может родиться лишь в голове отъявленнейшего развратника Даже в приемной они идут навстречу своим поклонникам, хотя здесь дело не заходило, разумеется, дальше флирта жестами. Не только Казанова рисует нам господство таких нравов в монастыре в Мурано. Уже полстолетием раньше саксонский кронпринц Август нашел в этой обители такой же рафинированный культ Приапа. Пелльниц сообщает: "В продолжение двух месяцев, то есть пока ее муж находился на terra firma (твердая почва. Ред.), принц навещал ее, однако встреченные им потом трудности, да и его прирожденное непостоянство привели к тому, что он от нее отказался и заменил синьору Матеи монашенкой из обители в Мурано. Принц был вынужден подчинить свою любовь целому уставу. Монашенка заставила его проехать вдоль и поперек всю страну Нежности, прежде чем ввела его в столицу Наслаждения".
Ф. Буше. Кокетка
Можно было бы привести такие же данные относительно ценою ряда других итальянских, а также и французских женских монастырей. Пфальцграфиня Луиза Олландина, игуменья монастыря в Монбюйссоне (тетка герцогини Елизаветы Шарлотты), производит на свет в монастыре не менее четырнадцати детей, как говорили, от разных отцов. И это не только не заставляло краснеть даму, напротив, она открыто гордилась своей плодовитостью. В письме, написанном ее племянницей, говорится:
"Игуменья Луиза Олландина, fille de Frederic V, Electeur Palalin[55], произвела столько незаконных детей, что имела обыкновение клясться par се ventre qui a porte 14 enfants"[56].
Как видно, подобные учреждения имели общим с монастырями только имя, так как были на самом деле официальными храмами безнравственности. И это вполне совпадает с теми изменившимися, то есть новыми, целями, которым начинали с XVI столетия все более служить женские монастыри. Монастыри постепенно превращались из приютов для бедноты в пансионы, куда дворянство отправляло на содержание не вышедших замуж дочерей и вторых сыновей. Именно такие монастыри, в которых находились дочери знати, обыкновенно и славились царившей в них или терпимой в них свободой нравов.
Так как подобные монастыри служили исключительно интересам дворянства, то они были не только своего рода богадельнями для не вышедших замуж дворянок, но и служили целому ряду других потребностей господствующих классов. Нервирующая обстановка постоянных праздников вызывала потребность во временном покое и отдыхе, а где их лучше обрести, как не в монастыре. Некоторые обители становятся, таким образом, своего рода санаториями, куда уединялись на время отдохнуть от у томления, вызванного слишком рассеянной жизнью. С другой стороны, галантная интрига иногда приводила к таким последствиям, которые требовали быстрого и не бросающегося в глаза исчезновения с поверхности жизни опять-таки и в этом отношении что могло быть удобнее монастыря. Вдова, желавшая демонстративно подчеркнуть свою печаль по усопшему мужу, также не находила лучшего средства, как на год запереться в монастыре. Очистить свое загрязненное имя можно было лучше всего, уединившись на некоторое время в покаянном настроении в монастырь.
Словом, монастырь перестает быть могилой, становясь убежищем для господствующих классов.
Викторин похищает Христину. Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна
Мы уже упомянули, что монастыри брали на себя воспитание детей аристократии и вообще имущих, так как дети слишком мешали родителям предаваться удовольствиям; как упомянули мы и о том, что эти классы не находили более удобного места, чтобы без шума отделаться от какой-нибудь родственницы или от неверной жены. Все это, однако, еще не исчерпывает всего списка новых функций монастырей. Но и остальные функции были все приспособлены к потребностям господствующих классов. И церковь — как верная
