— Ах вот как! — болезненно скривился Томас. — Значит, тобой движет месть?
— Не то слово. Я, можно сказать, жил ее предвкушением. Она подпитывала меня все эти годы. Ее мне в награду предложил Уолсингем. Наряду, разумеется, с тугим кошельком.
Холодный расчет в голосе Ричарда ввергал в оторопь, даже при беглом осмыслении продуманности извилистых интриг Уолсингема. Вот это злодейство так злодейство — туманное, многомерное, циничное…
— Бог ты мой, — дошло наконец до Томаса. — Он планировал все это загодя. Вымащивал годами вперед.
— Не понимаю, — насупился Ричард.
— Уолсингем. Он выращивал, обтесывал тебя под это задание. И при этом тщательно следил за мной. Может статься, это дело даже перешло к нему в наследство от тех, кто состоял в этой службе до него. Надо же… И все выжидал, выгадывал, когда нас обоих можно будет удачно встроить в этот адский замысел. — Он медленно покачал головой. Ум заходился при мысли о непостижимой глубине и всеохватности схем, что вынашиваются в головах лондонских кукловодов. Лучше даже об этом не думать, во всяком случае пока.
— Он тебе лгал, — Томас пригвоздил Ричарда взглядом. — Твоя мать — Мария. Он искажал все намеренно, чтобы разжечь у тебя ко мне ненависть. Значит, в твои намерения входит меня убить?
— Входило, — подняв глаза, каким-то осоловелым голосом выговорил Ричард. Сын.
— А теперь?
Вместо ответа юноша слепо схватил со стола чернильную тряпицу и ею вытер лоб (хорошо, что оказалась сухой). Чуть поникнув плечами, он поведал:
— Увы, я слишком много времени провел в вашем обществе. Какими бы ни были ваши грехи и недочеты как отца, я узнал вас как человека. Увидел вашу храбрость, понял ваше отношение к доблести и чести, и даже сострадание к людям. Уолсингем предупреждал, что время, проведенное с врагом, разжижает решимость его прикончить. Он это, похоже, предугадывал; мне же хватило глупости поклясться, что я не согнусь. Что жажда мести у меня пересилит эту ничтожную слабость. Он оказался прав, увы. Я больше не горю желанием вас убить. Отхотелось как-то. Но все равно я желал вас уязвить, наказать. Это было моим новым намерением. Все вам рассказать, вне зависимости от того, переживем мы эту осаду или нет. Бросить вам в лицо, что вы сгубили мне жизнь, и проклясть.
— Я и так проклят, — вытеснил Томас голосом, сдавленным в попытке противостоять ошеломительному горю. — Я утратил сына дважды. В первый раз тогда, когда мне сказали, что он умер во младенчестве, а во второй — сейчас, когда узнал о годах, на протяжении которых отвергался как отец.
— Вы не отец мне и никогда им не будете, — на секунду зажмурившись, произнес Ричард. — Но если вам все-таки верить и моя мать жива… Боже мой, она по-прежнему жива.
— Ты должен с ней поговорить, — с мягкой настойчивостью сказал Томас.
— Я? Но что я могу сказать? С чего даже начать?
Томас качнул головой.
— Этого я не знаю. Но быть может, слова придут сами собой, когда вы окажетесь лицом к лицу.
— Мне нужно время, чтобы подумать… Но даже если моя мать жива, это ничего не меняет между нами. Как отца, я вас презираю и отвергаю. Но при этом, как ни странно, восхищаюсь вами как человеком. И это все, что отныне может быть между нами.
Томас, внутренне одернув себя, решил в эту деликатную тему пока не вдаваться. Есть сын — значит, есть надежда, что он когда-нибудь передумает; есть возможность примирения. И тут же новый приступ самоуничижения: о каком примирении может идти речь, когда времени в обрез? А точнее, нет вовсе. Ни на сына, ни на Марию. Через несколько часов пора выдвигаться в Сент-Эльмо, а до этого еще нужно сделать приготовления.
Рыцарь тяжело опустился на край Ричардовой койки и посмотрел на юношу, с болью от мысли, что раньше не угадывал в его облике черт, унаследованных от Марии. Неудержимо вдруг захотелось потянуться и притронуться к его щеке, но рука не поднялась: во-первых, это вызовет неизбежный отпор, а во-вторых, он будет выглядеть в глазах юноши совсем уж глупым, потерявшим голову стариком.
— Ричард, я вызвался вступить добровольцем в гарнизон Сент-Эльмо, вместе с полковником Масом. Сегодня в ночь мы выходим.
Сын уставился широко открытыми глазами и, поколебавшись, неуверенно отвел взгляд.
— Но это же… почти неминуемая гибель.
— Очень может быть. Если только не прибудет со своей армией дон Гарсия, причем вовремя.
— Такое маловероятно.
— Да.
В краткой, мучительной тишине Ричард нервно сглотнул.
— Я пойду с вами.
— Нет, — твердо качнул головой Ричард. — Ты останешься здесь, где у тебя есть какой-никакой шанс выжить. Кроме того, у тебя ведь обязательство перед Уолсингемом: вернуться с находкой.
— Это так. — Ричард кивнул. — Но я могу устроить, чтобы свиток добрался до Англии без меня, в случае если я погибну до освобождения Мальты от сарацин. Ну а если она падет, то он теперь укрыт от врага так, что его никто не доищется. А… моя мать знает, что я здесь?
— Нет. Но она теперь наверняка догадывается, после того как я видел тот медальон и не смог скрыть своих чувств, — предположил Томас.
— Если это знает она, то есть вероятность, что правду проведают и другие. И если обнаружится, что я шпион, моя жизнь повиснет на волоске.
Томас секунду подумал.
— Мария твоей жизнью рисковать не станет. Медальон она хранит в секрете. Даже от Оливера.
— Сэра Оливера Стокли?
Томас с печальным сарказмом улыбнулся:
— Как выяснилось, ее мужа.
— Но ведь он состоит в Ордене… А в нем браки запрещены!
— Да мало ли какие бывают запреты. Можно и обойти их, если все сделать шито-крыто.
Ричард с любопытством покосился.
— Вам, наверное, было неприятно об этом узнать.
— Точно так же, как узнать, что у меня был сын. Сын, которым я гордился бы.
Ричард быстро отвел глаза.
— Если сэр Оливер узнает правду, меня схватят, подвергнут пыткам и казнят. А не он, так ла Валетт на этом настоит… Нет, лучше уж погибнуть в Сент-Эльмо с мечом в руках, чем околеть на дыбе или в петле. Так что я иду с вами.
— Нет. — На этот раз Томас все-таки протянул руку и взял сына за предплечье. — Это верная смерть. На погибель я тебя не пошлю.
— Никто меня не посылает. Я иду сам.
— А я говорю тебе остаться. — Это вырвалось быстро и строго, как приказ, и Томас мгновенно пожалел о резкости своего тона. Понизив голос, он заговорил более мягко: — Ричард… Сын мой. Умоляю тебя, не ходи со мной. Это участь, которую я избрал для себя. И она мне посильна, если только дает тебе — и Марии — шанс пережить осаду. Если же ты будешь со мною там, я буду за тебя лишь бояться. Ну а если тебя, помилуй Бог, еще и ранят на моих глазах, это будет для меня не одной, а тысячей смертей. Прошу тебя, — он отчаянно сжал Ричарду руку, — оставайся здесь.
Тот какое-то время сидел молча, в глубоком раздумье, после чего неохотно кивнул, вызвав у Томаса прерывистый вздох облегчения.
— Благодарю тебя. — Рыцарь убрал руку и почесал бровь. — Знаешь, прежде чем отправиться, я хотел бы кое-что у тебя узнать. Тот документ, за которым тебя послали, — что в нем?
Ричард поглядел с некоторым подозрением:
— А зачем вам?
— Если мне суждено умереть, то я хотел бы сделать это с умом, не отягченным сомнениями. Перед моим отъездом из Лондона Уолсингем заверил, что документ ему нужен для спасения множества жизней в Англии. Он мог солгать… во всяком случае, мне. Так вот, хотелось бы знать, был ли я сюда послан для какой-то бесчестной цели или же действительно сделал на этом свете что-нибудь полезное. Поэтому, сын мой, скажи мне. Что может быть такого важного, чтобы ради этого шевелились самые влиятельные во всей Англии персоны, за годы вперед измышляя предлог для нашей с тобой присылки в это место?
Ричард, поразмыслив, кивнул.
— Содержание того документа, если Уолсингем говорил правду, мне уже известно. — Он улыбнулся. — Хотя вера в этот мир для меня с некоторых пор стала уже не такой стойкой. Вам бы своими глазами не мешало прочесть этот документ. Соизвольте подняться.
Томас встал, а Ричард приподнял и отодвинул от стены край кровати. Когда-то давно стена в келье была оштукатурена, но поколения лихих оруженосцев во многих местах ободрали штукатурку, и теперь там проступала голая кирпичная кладка. Ричард встал рядом со стеной на колени и вынул кинжал. Кончик лезвия он вставил меж двумя кирпичами и стал аккуратно выкорчевывать один из них, пока не выдвинул настолько, что стало можно за него взяться и вынуть. Поставив кирпич на пол, он протянул руку в темный проем. Лицо Ричарда застыло, и он просунул пальцы в дыру как можно дальше, приглушенно при этом чертыхнувшись.
— В чем дело? — осторожно спросил Томас.
— Свитка здесь нет, — с тревожным изумлением обернулся Ричард. — Пропал.
