— Спасибо тебе, Томас. — Глаза ее были влажны от слез. Женщина чуть придвинулась и, протянув руку, взяла его ладонь. От прикосновения ее кожи по телу прошел жаркий трепет. — А теперь давай поговорим. Без злобы, без горечи. Есть то, о чем ты должен знать.
— А я знаю. Об участи нашего ребенка мне стало известно от Оливера.
— Участи? — В глазах Марии мелькнуло удивление.
— Что он умер в младенчестве.
Мария нахмурилась, глаза ее рассерженно заблестели.
— Он так сказал?
— Да.
— Сказал, что наш сын умер?
— Именно.
— Но он жив! — воскликнула она растерянно. — Жив и здоров, успокойся. Растить его я не могла: не разрешалось. Первые годы жизни мы растили его втайне, а Ордену Оливер сказал, что ребенок умер вскоре после рождения. Мы выдавали его за сынишку одной из наших служанок. Но потом нас предали, обман раскрылся. И его должны были от меня забрать.
— Забрать? Кто?
— Рыцари. Орден собирался услать нашего мальчика куда-то туда, где от него не будет вестей. Чтобы он, видите ли, не пятнал орденскую честь. И я бросилась упрашивать Оливера. На коленях молила, и он обещал что-нибудь предпринять.
— Что именно?
— Малыша отправили в Англию, на воспитание к одному из кузенов Оливера. С той поры я моего мальчика не видела. Но время от времени о нем приходили весточки. Что он вырос прекрасным юношей. Ну-ка, подожди…
Мария проворно поднялась и заспешила к дому. Вскоре, румяная от волнения, она возвратилась, села и вытянула руку. На раскрытой ладони лежал миниатюрный медальон с изящной серебряной цепочкой. Она раскрыла его и с теплой улыбкой стала глядеть на портретик внутри. Затем протянула медальон Томасу.
— Это мне прислали, когда ему исполнилось уже шестнадцать, — с горделиво блестящими глазами поведала она. — Вот он, наш с тобой сын. Наш Рикардо.
С сумрачным предчувствием Томас принял медальон и впился взглядом в портрет. Знакомые черты. Здесь он был, безусловно, моложе, с мягкими волнистыми локонами, определенно от матери. Теперь волосы, понятно, подстрижены и приглажены, но эти темно-карие глаза, смугловатая кожа, легкая скуластость, тонкость черт… Так вот каким он был. И каким стал.
— Боже, Боже мой, — вырвалось у Баррета сквозь стиснутые зубы. Ум заметался в западне, в тесном лабиринте обмана и предательства, в котором, получается, протекала вся жизнь, на протяжении которой его властно использовали. Томас поглядел на Марию, любящая и чуть уязвленная улыбка которой сменилась на тревожное волнение.
— В чем дело? Томас, скажи мне. Скажи немедленно.
— Ты это еще кому-нибудь показывала? Скажем, Оливеру?
— А что? — растерянно переспросила Мария.
— Мне надо знать. Он когда-нибудь видел этот медальон?
— Н-нет.
— А прознать о нем он как-нибудь мог?
Она покачала головой:
— Не думаю. Я держу его в секрете. Оливер — душевный человек, всегда был ко мне добр. Зачем ранить его напоминаниями о прошлом, о моей к тебе привязанности?
Когда Томас, закрыв, возвращал медальон, сердце ему сводил страх.
— Держи это в надежном месте и никому не показывай. Мне пора. Ухожу прямо сейчас. Постараюсь, если получится, заглянуть сегодня еще раз. Клянусь тебе.
Марию обуревало смятение.
— Но в чем дело? Что стряслось? Ты можешь мне толком объяснить? Томас, скажи сейчас же!
— Не могу, пока. Поверь мне. А главное, доверься.
Он встал, собираясь уходить, и, легонько стиснув ладонь Марии, поднес ее к губам, с прикрытыми глазами вдохнув аромат ее кожи так глубоко, словно выдыхать уже и не собирался. А затем выпустил руку и стремительно пошагал к воротам. Распахнул дверь, шагнул на улицу, но уже на выходе, закрывая, мельком обернулся. Мария стояла, непроизвольно скрестив на груди ладони; на лице ее была мука.
Томас быстрым шагом продвигался по улице. На повороте он свернул в проулок, что вел в обитель. Ум горел от мыслей о только что узнанном, и Томас шел, не замечая толком ничего вокруг. А потому и не заметил фигуры в конце улицы. Полускрытая тенью, она стояла в дверях хлебной лавки, якобы в очереди за лепешкой или милой иному европейцу ржаной краюхой. Какое-то время фигура пристально смотрела Томасу вслед, после чего направилась к воротам дома.
* * *
— Я теперь знаю, кто ты, — выдохнул Томас, прикрывая за собой дверь в келью своего оруженосца.
Ричард, который, сидя у стола, что-то писал, поднял голову. Он был до пояса раздет, и кожа его лоснилась от влажной духоты. Отложив перо, юноша перемазанной чернилами тряпицей неброско прикрыл несколько строк, набросанных мелковатым четким почерком.
— Вы о чем? — невозмутимо спросил он.
Томас вместо ответа прикрыл глаза — чего, собственно, и не требовалось, чтобы воссоздать в памяти портретный образ на медальоне, а уж тем более лицо Марии. На душе творилось что-то невообразимое, а главное, толком непонятно, что именно следовало сказать этому сидящему впереди юноше; тут дай-то Бог с самим собой разобраться. Кто же, в самом деле, этот молодой человек: его эсквайр, сын, шпион Уолсингема? Правда и то, и другое, и третье, но… как же теперь все это в себя вобрать и разместить в теперешнем, ином измерении? Просто голова кругом.
— Ричард… Рикардо… Я видел твой портрет в медальоне, присланном твоей матери.
— О чем вы? — нахмурился Ричард. — Моя мать? Что за вздор вы несете?
— Я знаю правду. Сейчас не время играть в игры. Тебе может грозить серьезнейшая опасность.
— Вот как? — насмешливо возвел бровь Ричард. — Опасность? Какая именно? И откуда ей взяться в городе, обложенном со всех сторон сарацинами?
— Перестань! — Гнев Томаса прорвался наружу. — Я теперь знаю, что ты мой… сын.
Глаза Ричарда на мгновение округлились, но лицо тут же сделалось непроницаемой маской.
— Что вас наводит на такие мысли?
— Я видел в медальоне твой портрет. Буквально только что у меня был разговор с твоей матерью.
Ричард холодно улыбнулся.
— Что-то у нас получается игра в одну лунку, как говорят шотландцы. Моя мать умерла годы и годы назад, когда я был еще ребенком. — Лицо юноши сделалось жестким. — Однако я неплохо наслышан о том, что у меня был за отец. То есть вы. Господин, который тешился в свое удовольствие со служанкой, а затем вышвырнул ее вон, как только узнал, что у нее от него ребенок. И из стыда, а скорей всего из страха, так и не признал, что у него есть сын.
— Что-о? — вскинулся теперь уже Томас.
— А то, — сузил глаза Ричард. — Этот самый медальон, кто вам его показал?
— Конечно же, Мария. Твоя мать.
Ричард резко, носом, вдохнул.
— Нет. Такого быть не может. Моя мать — служанка. Я ее помню. Мне говорили, что она умерла после того, как меня отправили в Англию, где я воспитывался у родственников Стокли — дескать, на тебе, Боже, что нам негоже. Пригрели все равно что из жалости. — Припоминая, он в горьком негодовании стиснул зубы. — Я предугадывал, что вы так или иначе докопаетесь до моего происхождения прежде, чем я сам в нужное время выложу вам правду. Я думал это сделать после того, как мое задание будет выполнено, и тогда уже рассчитывал все вам рассказать, решив заодно, убивать вас или нет.
— Меня… убивать? — оторопело выговорил Томас, чувствуя, как сердце словно стискивает ледяной кулак. — Но как? То есть за что?
— За что? — с сухим смешком переспросил Ричард. — А разве не за что? Вы бросили мою мать, заставили ее разлучиться со мной. Устроили мне высылку к чужим людям, которые обращались со мной так, будто мне и жить-то на этом свете должно быть зазорно; не воспитывали, а можно сказать, третировали. Хотя надо отдать должное: благодаря патронажу семейства сэра Оливера я затем попал в Кембридж, и там меня заметил сэр Оливер Сесил. — Ричард сделал паузу. — Вот он мне действительно был как отец. Не то что вы.
— Богом клянусь, мне ничего об этом не было известно! — воскликнул пораженно Томас. — Да если б я только знал, я бы горы свернул, небо и землю, чтобы найти тебя и забрать к себе.
— Ну да, конечно… Как любой другой благородный сэр, что берет на себя ответственность за своего незаконнорожденного отпрыска.
— Не говори так. Все было бы иначе. Ты был — ты есть— мой сын.
— Ага. Ущербный плод вашей недолгой связи с моей матерью, который никогда не был нужен ни вам, ни ей.
— Неправда… Неправда! — сделав шаг, с мукой в голосе выкрикнул Томас, не боясь стен, у которых, как известно, бывают уши. — Я не знал о тебе, а твою мать заставили с тобой расстаться. Отняли силой. Но она по-прежнему жива.
Ричард презрительно фыркнул.
— Оставьте вашу нескладную ложь, сэр. Точнее, отец. Я знаю правду. Мне все рассказал Уолсингем после того, как раскопал мое прошлое. Поведал еще годы назад, а затем, когда на горизонте всплыло это задание, выбрал для него меня и сказал, что по его завершении я буду волен поступить с вами как захочу.
