шире, чем безграничнее было в слое или классе господство женщины.
Большинство авторов, писавших на эту тему, согласны, впрочем, в том, что этот порок нигде не был так распространен, как в Англии. Этот взгляд трудно опровергнуть как потому, что большинство документов о флагеллации английского происхождения, так и потому, что ни в какой другой стране так открыто и прямо не прославлялось употребление розги. Приведем в подтверждение обоих этих фактов один только пример известную историческую поэму Самуэля Без лера "Гудибрас", в которой содержится пространный сатирический выпад и против этого порока.
И все-таки было бы рискованно видеть в флагеллацаи специфически английский порок и объяснять это явление, как иногда делается, грубостью англичан. Ибо нет надобности доказывать, что этот порок был в XVII и XVIII вв. чрезвычайно распространен также во всех других странах и что он в особенности встречался в целом ряде монастырей, начиная с крайнего юга Европы и кончая крайним севером. Как раз последнее обстоятельство доказывает как нельзя лучше, что этот порок становится массовым везде, где нет места естественным проявлениям природы, так что она реагирует уже только под кнутом рафинированней-ших возбуждающих средств, и чрезмерная возбужденность желания уже только таким образом находит свое удовлетворение.
До сих пор мы рассматривали "любовь" (если не считать главы о браке) как самоцель. Однако в эту эпоху, как и во всякую другую, такая ее роль становится особенно важной только после выяснения вопроса: в какой степени любовь в то же время и средство для достижения цели, то есть простое средство расплаты.
Дере. Парижская мода. 1782
Во все эпохи "любовью", естественно, расплачивались за влияние, положение, могущество и т. д. Иначе: товарный характер неотделим от любви. И потому для каждой эпохи можно привести массу документов, подтверждающих открыто или более или менее замаскированно ее товарный характер. А так как этот товарный характер неотделим от любви, то размеры явления и служат единственным решающим мерилом достигнутой эпохой высоты культуры. Чем более отступает на задний план товарный характер любви, чем более чувственная страсть покоится на базисе высшего духовного единения, 1 ем более вверх идет и культура. А чем больше выступает товарный характер любви, тем более упадочна культура. Если пользоваться таким мерилом, то эпоха абсолютизма займет очень низкое место, и притом столь низкое, что оправдается сказанное нами выше об этой эпохе: она знаменует собой трагедию культуры.
В эпоху абсолютизма любовь не только ходячее средство расплаты, а такое, курс которого стоит выше всех остальных.
"Любовью" достигают состояния, влияния, прав, положения, могущества — словом, всего. Получить место, должность, почести можно легче всего путем "любви". В одном лейпцигском летучем шстке 1720 г., озаглавленном "Entrevuezwischen Carl II und Moliere" ("Встреча Карла II с Мольером". Ред.), говорится:
"Человек может знать Платона и Аристотеля, может знать наизусть даже все "Corpus juris" ("Свод законов". Ред.) и "Jus canonicum" ("Каноническое право". Ред.), быть посвященным в квинтэссенцию политики и знать историю как по пальцам. И все-таки все эти знания не сделают его даже трубочистом, и он останется бедным и безвестным, тогда как любой невежда достигает высших почетных должностей и несметных богатств, если имеет красавицу жену без совести".
Кокетство и флирт служат в этой торговой сделке необходимой мелкой монетой, без которой никто не может обойтись. Этот факт вовсе не противоречит той большой роли, которую любовь играла в эту эпоху в смысле самоцели, а является лишь неизбежным коррелятом (элементом. — Ред.). Там, где любовь всеми ценится как высший объект наслаждения, она должна в такой же степени стать предметом торга, и притом главным предметом торга.
Сказанное имеет совершенно реальное, а не символическое значение, так как товарный характер любви выступает довольно открыто. Вместе с курсом, по которому оценивается "любовь" женщины или мужчины, падает и вообще значение их в глазах людей. Женщина, за благосклонность которой платят больше всего, пользуется и наивысшим почетом.
Ватто. Свадебный контракт
Сатира на частые случаи добрачных связей
Это положение вещей находит свое характерное выражение к распространенном институте метресс. Мужчина содержит любовниц, даже когда женат. Жена в бесконечном количестве случаев не только жена, но вместе с тем и любовница другого, подчас третьего и четвертого мужчины, которые в свою очередь могут быть тоже женатыми. Любовь метрессы так же мало подарок, как и любовь мужа или жены, это заем, обыкновенно уплачиваемый звонкой монетой или в виде жалованья, или в виде тем более драгоценных подарков. И подобно тому как не секрет, что женщина — чья-нибудь метресса или что у мужчины есть любовницы, так не секрет и факт оплаты любви. Так как любовь перестала быть подарком, то, напротив, горделиво выставляют напоказ "сколько человек стоит или сколько он может платить".
Юэ. Сломанный веер. 1775
Если в эту эпоху каждый обладающий средствами содержит любовницу, то это неизбежное следствие того, что брак носит чисто условный характер. Тем не менее было бы грубой ошибкой думать, что институт любовниц преследовал, хотя бы между прочим, цель соединить мужчину и женщину узами любви, совершенно отсутствовавшей в браке, носившем условный характер. Институт метресс служил только удовольствию, которого не было в освященных браком половых сношениях. А так как в эту нюху половые отношения построены исключительно на чувственном наслаждении, то метресса незаметно превратилась в главную фигуру, стоявшую в центре всеобщего внимания. Не женщина вообще была возведена эпохой на престол, а женщина в качестве метрессы: с ней на престол взошла проститутка.
Если метресса была возлюбленной лишь в исключительных случаях, то с другой стороны, как тип, она была формой, в которой только и можно было решить стоявшую тогда на очереди проблему галантности.
Галантность покоится на многообразии и разнообразии. Институт метресс позволял решить обе эти задачи. Любовниц можно менять, если угодно, каждый месяц и еще чаще, чего нельзя делать с женой, подобно тому как любовниц можно иметь целую дюжину или можно быть любовницей многих мужчин. Так как институт метресс столь удачно разрешал проблему галантности, то общество и санкционировало его: никакое позорное пятно на метрессу не ложилось. Это так же логично, как и то, что господствующие классы видели в этом институте исключительно им принадлежавшую привилегию. Конкубина (сожительница. Ред.) — мещанка была в их глазах существом в высшей степени презренным. И так как в эту эпоху все сосредоточивалось вокруг абсолютного государя, то он имел специальное право содержать любовниц,
