Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Как я уже говорил, когда разразилась Война за испанское наследство, наваррцы решительно встали на сторону Бурбончика. История – это самый изысканный бильярд в мире, и в 1719 году из-за хитрого политического карамболя каталонцы, завербованные в армию Джимми, смогли частично отплатить за причиненные им страдания. Ибо, когда мы перешли Пиренеи, испанская армия стала рассыпаться перед нами. Понять причину нетрудно.

Представь себе, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, что ты – бедный испанский солдат. Тебе плохо платят и кормят похлебкой из желудевых скорлупок, ты плохо одет, и тебе совершенно не хочется погибнуть за Бурбончика. И вдруг на тебя надвигаются самые отборные части французской армии под командованием маршала Бервика, самого известного военачальника той эпохи. А в передних рядах – о ужас! – пять тысяч каталонцев, ветеранов Войны за испанское наследство, разъяренных воспоминаниями о том, как страдали они сами и их убитые родственники. А, и в дополнение ко всему – некий Марти Сувирия, возглавляющий бригаду инженеров, – высокий тип в черном приталенном камзоле, черных брюках и сапогах. Он скачет верхом на черном коне, на голове его – черная треуголка, а половину лица скрывает фарфоровая маска, черная и блестящая. И его мозг, который, подобно мозгу крокодила, способен лишь вычислять силу убийственного удара, живет ради одной-единственной цели – брать бурбонские крепости. Но при этом, конечно, этот крокодил вечно весел и всем доволен!

Поскольку бурбонские военачальники не выработали никакой стратегии, они решили воспользоваться пропагандой и разбрасывали повсюду тысячи листовок, в которых призывали французов дезертировать. Им обещали хорошее обращение, потому что испанский король тоже был французом. (А прежде испанцы этого не понимали?) Жалкий прием. И тем не менее сотни лягушатников из менее дисциплинированных полков перешли на сторону врага. Джимми велел нашим микелетам нести караул в лагерях. Никто не стал жаловаться на эти дополнительные часы дежурства: он приказал стрелять в дезертиров, не раздумывая.

Есть приказы, которые, даже несмотря на все тяготы военного времени, делают нас несказанно счастливыми. Нам, ветеранам войны против Бурбонов, король Франции из той же самой династии платил жалованье за то, чтобы мы опустошали земли бурбонского владыки Испании. А тут еще, чтобы приумножить нашу удачу, маршал приказывал нам днем расстреливать испанских солдат, а ночью – французских.

Мне вспоминается, как однажды ночью я сидел у костра в нашем лагере и беседовал с дюжиной наших добровольцев, этих «горских стрелков», которые до 1714 года были рыбаками или земледельцами; всех их война сорвала с родных мест и разбросала, как ветер разносит песок. Мне взгрустнулось, и я немного выпил лишнего, прежде чем отправиться проверять караулы. На одном из постов стоял пожилой и грубоватый солдат. Я заметил, как молоденький французский солдат в форменном мундире, пригибаясь к земле, пытается скрыться в темноте, словно заяц, а караульный не стреляет.

– Вы что, не знаете приказа? – закричал на него я. – Он был на расстоянии выстрела. Смерть дезертирам!

– Видите ли, сеньор, – извинился он, не выразив никакого уважения к моему чину, как это обычно делали микелеты, – només era un noi.

Я не стал его наказывать. Я понял, что он хотел сказать этими словами на каталанском языке: «Он просто мальчишка». Это означало: он не успел поучаствовать в нашей войне и поэтому не должен с нами расплачиваться.

Я мог жалеть только об одном: Вербому удалось скрыться от меня. Мерзавец был слишком умен и, наверное, понял еще до начала этой войны, что она будет проиграна, поэтому просто прирос к своему креслу где-то очень далеко от линии фронта. (Я уже рассказывал, как убил его?)

Я был в самом расцвете сил, молод, энергичен и к тому же обладал необходимыми знаниями и опытом. Мне очень нравилось приказывать солдатам засыпать колодцы наваррцев, жечь их урожаи и грабить их церкви. Я уже упоминал, что войска, которые опустошали беззащитные крестьянские поселения Каталонии в 1713 и 1714 годах, состояли в основном из жителей этих земель. Теперь пришло время расплаты. Ирун продержался ровно восемь дней, а Рентерия и того меньше. Потом были Оярсун, Пасахес. В Фуэнтеррабие я был готов убить половину горожан и сразу объясню почему.

Командующий сдал крепость и город. Как обычно после захвата города, я предупредил микелетов, чтобы они оказались в городе раньше, чем будут подписаны официальные документы о капитуляции. Таким образом им удавалось набить себе карманы всяким добром, оправдываясь тем, что они еще не слышали приказа уважать собственность неприятеля. Микелеты занимались грабежом в залах замка, когда услышали за стенами какие-то тихие голоса, доносившиеся словно из загробного мира. Сначала они не обращали внимания, но потом один солдат прислушался и сказал:

– Вы не слышите? С каких это пор привидения наваррских замков разговаривают по-каталански?

Его товарищи посмеялись над ним, но он настаивал на своем. Тогда отряд спустился в подземелье и обнаружил в камерах заключенных – наших микелетов, попавших в плен в 1714 году.

Войдя во внутренний двор замка, я нос к носу столкнулся с истощенными призраками. Наши солдаты сочувствовали этим несчастным, которые не могли держаться на ногах без их помощи и одновременно были обескуражены увиденным. Нашим микелетам, закаленным в боях, пришлось пережить множество несчастий, и они могли если не понять до конца разные степени репрессий во время войны, то хотя бы считать их обычной практикой. Однако в их головах никак не укладывалась эта вечная пытка, к которой обычно прибегают тираны.

О их глаза, какие глаза были у освобожденных! Я узнавал в них самого себя, хотя сравниться с ними не мог. Правда, мучения для меня измышлял сам Вербом, и я провел два года, не видя солнца; но эти люди в 1719 году пребывали в заключении уже пять лет, потому что были теми, кто защищал Барселону в 1714-м, сражаясь перед городскими стенами или под их прикрытием.

Я сошел с коня, опустился перед ними на колени и стал целовать им руки. Только ради этого момента мне стоило пойти на войну 1719 года. А теперь поверьте моим словам, потому что в их правдивости я убедился на собственном опыте: радость освобожденного, какой бы безмерной она ни была, всегда будет менее пронзительной, чем та, которую испытывает освободитель. Освобожденный возвращается к жизни, но освободитель оправдывает таким образом свое существование в этом мире, что гораздо важнее.

Бывшие пленники рассказали мне обо всех своих несчастьях. Я, естественно, задал им вопрос о других узниках, более известных, в первую очередь о Вильяроэле. Лучше бы я не задавал