Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Мертвых было больше ста человек: разбросанных по футбольному полю в полном беспорядке, как будто за ночь они напа́дали с неба. Джим повернулся к ним спиной и, шлепая по лужам, взобрался на верхний ярус трибуны. Теперь, избавившись от мистера Макстеда, он чувствовал себя виновным в его смерти, и это чувство вины каким-то образом было связано с потерей теннисных туфель. Он смотрел на мокрые отпечатки босых ступней на бетоне и твердил себе раз за разом, что вполне мог продать их японцам, обменять на горсть риса или на сладкую картофелину. А так, притворившись мертвым, он потерял разом и туфли, и мистера Макстеда.

Однако мертвые спасли Джиму жизнь, избавив его от ночного перехода. Лежа ночь напролет рядом с их холодными телами, наполовину бодрствующий, наполовину сонный, Джим чувствовал себя гораздо ближе к ним, чем к живущим. Мистер Макстед давно уже стал совсем холодным, а Джим все продолжал тереть ему щеки и отгонять с лица мух. В течение нескольких следующих дней он почти не отходил от мистера Макстеда, несмотря на тучи мух и на то, что от тела архитектора шел запах. Заключенные, которые сбились в кучку в центре поля, махали на Джима руками каждый раз, как он пытался подойти к ним, и велели убираться прочь. Он пил дождевую воду с полированной мебели на трибунах, а ноги таскал исключительно благодаря тому, что нашел в кармане у мистера Уэнтворта одну-единственную картофелину, а еще японские солдаты иногда бросали в его сторону прогорклые рисовые зерна.

Джим облокотился на металлические перила и посмотрел вниз, на парковку. Британская пара стояла и смотрела на разбитые машины – последний мужчина и последняя женщина в мире. Джим рассмеялся, глядя на них, но получился не смех, а кашель, и изо рта у него вылетел комок желтого гноя. Ему хотелось крикнуть им: мира больше нет! Прошлой ночью всяк запрыгнул в свою могилу и по уши укутался землей!

И скатертью дорога… Джим смотрел на обреченную смерти землю, на заполненные водой бомбовые воронки в рисовых полях, на стволы умолкших зениток с пагоды Лунхуа, на приткнувшиеся к берегам реки разбитые сухогрузы. За его спиной, не далее чем в трех милях, лежал тихий город. Многоэтажки Французской концессии и высотные офис-билдинги вдоль Дамбы были похожи на увеличенную копию той далекой панорамы, которая все эти годы придавала ему сил.

Над стадионом промчался прохладный – с реки – ветерок, и на какую-то долю секунды солнце снова затмило тот самый, ни на что не похожий северо-западный свет, отблеск которого он видел на трибунах. Джим поднял к глазам бледно-восковые руки. Он знал, что жив, но в то же время чувствовал себя таким же мертвым, как мистер Макстед. Может быть, его душа, вместо того чтобы покинуть тело, заплуталась где-нибудь у него в голове и тихо умерла сама собой?

Джиму снова захотелось пить, и он пошел вниз по бетонным ступенькам, на ходу сгоняя к краю воду с обеденных и письменных столов. Если война кончилась, самое время заняться поисками отца и мамы. С другой стороны, британцам лучше не соваться одним в Шанхай, если рядом не будет японцев, которые смогут их защитить.

За воротами на футбольном поле одному из британцев удалось поднять капот у белого «кадиллака». Он возился с мотором, то и дело дотрагиваясь до цилиндров, а остальные стояли вокруг и смотрели. Джим вскинулся и побежал вниз по лестнице, готовясь предложить свои услуги в качестве бортинженера и лоцмана. Он до сих пор помнил в лицо каждую улицу, каждый шанхайский переулок.

Спустившись на беговую дорожку, он заметил, что на стадион вошли три человека. Двое были китайцы кули, голые по пояс, в черных хлопчатобумажных брюках, подвязанных на щиколотках чуть выше соломенных сандалий. Третий – тот самый евроазиат в белой рубашке, которого Джим видел с японскими жандармами. Они стояли у выхода из туннеля, и евроазиат внимательно осматривал стадион. Сидящих на газоне заключенных он тоже удостоил взглядом, но основной интерес для него явно заключался в грудах ворованной мебели на трибунах.

За поясом у евроазиата был тяжелый автоматический пистолет, но Джиму он улыбнулся так обворожительно, как будто они были старые друзья, которых лишь военные невзгоды заставили надолго разлучиться.

– Эй, парень… ты как себя чувствуешь? – Он оценил его обтрепанную рубашку и шорты, его босые ноги, изъязвленные и сплошь покрытые грязью. – Концлагерь Лунхуа? Должно быть, несладко тебе пришлось.

Джим невозмутимо смотрел на евроазиата. Этот человек улыбался, но глаза у него были холодные. По-английски он говорил с сильным американским акцентом, но акцент у него звучал натянуто, и Джим подумал, что, вероятнее всего, евроазиат нахватался, пока допрашивал экипажи сбитых американских самолетов. На нем были часы из хромированной стали, а пистолет был точно такой же, какие добывали японцы в Лунхуа со сбитых «Суперкрепостей». Идущая со стадиона вонь заставляла его беспокойно раздувать широкие ноздри и отвлекала от созерцания трибун. В туннеле показалась британская чета, и евроазиат посторонился, чтобы пропустить их обратно на стадион.

– Да у вас тут целое хозяйство, – задумчиво сказал он. – Что, мамка с папкой тоже тут? Вид у тебя такой, что ты, наверно, в момент схавал бы пару мешков риса, а? Слушай, парень, ты тут поспрашивай у своих, может, у кого есть браслеты, кольца обручальные, цепочки. А я бы с тобой поделился.

– Война кончилась?

Глаза у евроазиата мигом нырнули куда-то вниз и в сторону, как будто на него нашло секундное помрачение рассудка. Но он тут же собрался и ответил Джиму самой что ни на есть искренней улыбкой.

– Ну уж в этом-то ты можешь не сомневаться. Того и гляди весь американский военно-морской флот встанет на прикол возле Дамбы. – Вид у Джима явно был не слишком доверчивый, и евроазиат тут же пояснил: – Парень, они теперь сбрасывают атомные бомбы. Дядя Сэм уронил по кусочку солнца на Нагасаки и на Хиросиму, миллион человек убитыми. Одна такая офигенная вспышка…

– Я ее видел.

– Видел?.. Что, все небо осветила, да? Очень может быть. – В голосе у евроазиата звучало сомнение, но он наконец оторвал глаза от бывшей японской добычи и внимательно посмотрел на Джима. Несмотря на всю свою непринужденность, он был очень неуверен в себе, как будто знал, что ожидаемый в ближайшем будущем военно-морской флот США