родной деревне.
Рано утром Люба собралась везти Галю к родителям в Калиновку. Мне доверили присматривать за детьми.
Люба без конца повторяла:
– Отведёшь в садик и иди на занятия. Буди их вовремя, и пусть хорошо умываются. Пусть не едят снег. Следи, чтобы не промочили ноги. Одних в садик не отпускай, встречай и провожай обязательно…
Наказам не было конца, и я злилась про себя, мне уже стало это надоедать. «Что я, маленькая, что ли?» – думала я.
После отъезда отца на душе было как-то неспокойно, тревожно. За всё время разговора с ним меня мучил один и тот же вопрос: сказать или не сказать отцу, что скоро надо опять платить деньги за обучение? Он был и так до крайности огорчён, нервничал и переживал. Мне было до слёз жаль отца: больной, уже в годах, а должен беспокоиться о нас – уже взрослых детях, а теперь ещё и о внуках. Было невыносимо стыдно, что я должна просить деньги у престарелых родителей.
– Нет! – решила я. – Не буду просить у отца денег.
Я даже завидовала теперь Паньке Свалухиной:
– Вот она, – думала я, – поехала учиться на курсы трактористов. А я? Да взрослая же я, наконец! Дайте мне работу, и самую тяжёлую, мужскую. Но чтоб это было дело, а не какие-то там «клявикули»[181] и «мандибули[182]».
Смородиновое варенье
Утром я подняла детей, покормила и отвела их в детский сад на улице Урицкого, затем бегом на учёбу. Только пришла с занятий, Иван Иванович заставил меня вытирать пыль и мыть полы, пока нет дома Ольги Михайловны. Ковры, матрацы и одеяла мы выбивали и вытряхивали вместе с ним. Наконец-то я вымыла пол на втором этаже, в комнатах, где жили хозяева. С уборкой было покончено. Оставалось только принести воды для умывания и стирки. Воды на нужды жильцов уходило много – каждый день требовалось более десяти вёдер. По причине того, что колодец во дворе был забросан разнообразным мусором, благодаря баловству младших Черепановых – Вовки и Арика, за водой приходилось ходить очень далеко – летом к колонке на улице Революции, зимой чуть ближе – к реке. Не успела я принести воды, как надо бежать в детский сад за детьми. Торопилась, но в детский сад опоздала, встретила детей по дороге. Хорошо, что Валя помогла Володе одеться. Привела домой – дети голодные, хотят есть. Оставляю детей одних и бегом за хлебом. Очередь страшная – хлеба всё ещё нет. Как быть? Я занимаю очередь и возвращаюсь проведать детей, как бы они чего не натворили. Бегу снова в магазин, жду. Наконец-то привезли хлеб, сырой, горячий, земельного цвета.
Хлеб в магазине принимают от возчика, долго, тщательно взвешивают и пересчитывают буханки. Буханки по счёту все, но вес не сходится. Хлеб в дороге остыл и стал легче. Продавец на второй раз всё пересчитывает и расписывается в ведомости. Наконец, лотки с хлебом принесли к прилавку. Покупатели внимательно и недоверчиво смотрят за стрелкой весов, как бы не обвесили. Судорожно заворачивают хлебный ломтик в тряпочку и кладут его подальше в сумку или за пазуху. Боязливо поглядывая по сторонам, прячут хлебные карточки, потеря которых приведёт всю семью к голодной смерти.
Хлеб почему-то стали привозить поздно – осенний день короток, быстро темнеет. Под покровом ночи в городе участились «налёты» на одиноких пешеходов, особенно пожилых, которые возвращаются из магазина. В городе говорили, что это нападают и отбирают хлеб у женщин, старух и ребятишек трудармейцы, пригнанные работать на заводы. Хозяева частных домов, опасаясь грабежей, стали делать на окна ставни с железными пробоями, на двери вешали всевозможные запоры, замки и задвижки. Черепановы тоже боялись разбоя, и всем жильцам было строго наказано ни в коем случае не пускать во двор посторонних.
Дождавшись своей очереди, я купила хлеба и быстрым шагом направилась к дому. Заметно похолодало – под ногами похрустывал снег. Калитка в ограду была уже закрыта изнутри. Пришлось стучать в окно первого этажа, в квартиру Черных. Выбежала Женька, спросила: «Кто там?» Я отозвалась и была впущена во двор.
Ребятишки мои играли. Валя догадалась влезть на стул и включить свет. В квартире было холодно, и я побежала в сарай, чтобы принести дров и затопить печку-голландку. Принесла дрова и что я вижу? Ребята руками ломают хлеб и едят его всухомятку. Я и сама ещё ничего не ела и тоже не удерживаюсь: ем кусок липкого, как тесто, хлеба на ходу.
С трудом мне удалось растопить печь. Ставлю на неё чугунок с картошкой в мундире, но тут гаснет свет. Свечи, что случайно сохранились от мирного времени, уже давно сожжены, керосина нет. Ребята в темноте начинают хныкать, особенно Вовка. Я прижимаю ребятишек к себе, начинаю вспоминать давно забытые стихи и сказки.
Картошка сварилась. Я чищу её перед печкой на тарелке, вот только соли у нас осталась самая малость. Но тут протопилась печка, и стало совсем темно. Вовка заревел: «Надо маму!» Разделись в темноте и, нарушив весь порядок, легли все втроём на большую кровать. Прижавшись поплотнее друг к другу и укрывшись одеялом, мы согрелись и долго ещё лежали. Я рассказывала сказки. Дети уснули.
Я встала, закрыла плотно трубу.
– Может, всё же загорится свет? – думала я. – Как же уроки учить?
Но свет так и не загорелся. Я выглянула в коридор – в кухне было темно, Паша ушла дежурить в столовую. У хозяев чуть брезжит свет в большой комнате.
– Наверное, горит керосиновая лампа, ребята учат уроки, и сами они сидят вокруг стола, – позавидовала я. – А если попроситься к ним? Нет! – Я тут же гоню эту мысль. – Дети спят. А вдруг они в темноте проснутся и испугаются? Что делать? Нет уж, лучше подождать, пока загорится свет.
Увы, но в эту ночь свет так и не дали. Я ещё долго слышала, как у Черных стучат машины, ходят, разговаривают, смеются, Женька поет: «В далёкий край товарищ улетает!»
Я лежала и думала:
– Мы живём хуже всех. А почему так? Вот у Черных есть керосин, они ведь его как-то достают, хотя он с первого дня войны в магазинах не продаётся. Он теперь у спекулянтов на вес золота… Соль и мыло тоже. Как же жить нам дальше, если затянется война? Хлеба с октября месяца иждивенцам дают двести пятьдесят граммов, детям и учащимся – триста. Это как раз поесть один раз. Откуда же у людей берётся мука? Дуся
