нельзя этой водой скот поить.
— А разве Егор Петрович не смотрел колодец? — спросил Шевалдин.
— Завтра обещался смотреть, да к нему далеко ехать, кони все заняты, а скотина не ждет, скотину-то сегодня поить надо.
— Хорошо, давай воду, Марфа, я посмотрю...
В разговор вмешался чей-то третий хрипловатый голос:
— В сельпо детскую обувку привезли, так ты ж дай, Иваныч, свое мнение, кому там в первую очередь распределять.
— Хорошо, я зайду, Василий Кузьмич,— ответил Шевалдин.
Вслушиваясь в эти голоса, Лиза взглянула на часы, лежащие на табурете рядом с кроватью: было двадцать минут шестого.
«Неужели так рано? — подумала она.— Или часы отстают?»
Приподнявшись, она посмотрела в окно. Степь была озарена красноватым светом восходящего солнца. У подножия холмов темнели длинные тени, от земли поднимался едва заметный парок.
Среди двора стояли женщина в синем платке, высокий мужчина в потертом комбинезоне и Глеб Иванович. Он был в белой ночной сорочке и стоял с лопатой в руках, слушая то, что говорили мужчина и женщина.
Лиза вспомнила ночной разговор с Глебом Ивановичем. «Теперь он все знает, и он скажет, что мне делать,— подумала Лиза.— Я же сделаю все, что он скажет, хотя и не понимаю еще, как он живет здесь, в этой степи...»
Она соскочила с койки, прошлась по комнате, поеживаясь от утреннего холодка, умылась и оделась. Услышав возню в соседней комнате, Лиза пошла туда.
На подоконниках, на партах и даже на полу классной комнаты на аккуратно расстеленных чистых листах бумаги лежали цветы и травы: широкие, с прожилками, листья подорожника; уже высохшие, связанные тонким шпагатом пучки полыни; желтые цветы подсолнечника и зверобоя, бессмертника и крапивы; целые вороха белых цветов ромашки и тысячелистника; лазоревые, зубчатые лепестки васильков; отдельно сушились тщательно очищенные корни пырея, черные рожки спорыньи, дикой груши.
В классе стоял резкий запах цветов и трав. Три белобрысые девчонки, сидя на корточках, клеили бумажные мешочки и тут же, на полу, раскладывали их для просушки. Увидев Лизу, девочки хором сказали «здравствуйте» и, с любопытством поглядывая на нее, продолжали, однако же, свою работу, ловко орудуя ножницами, кистью и клейстером.
— Это мы все сами насобирали,— сказала Лизе одна из девчонок, видимо тяготясь молчанием.
— Как — сами? Втроем?! — удивилась Лиза.
— Нет, зачем... вся школа собирала, с Глеб Ивановичем...
Очевидно, полагая, что незнакомая женщина не представляет, для чего нужны сложенные в классе растения, вторая девочка сочла нужным добавить:
— Из этого лекарство будут делать, которое в аптеках. Потом этим лекарством больных будут лечить — у кого голова болит, или горло, или сердце...
Лиза понимающе кивнула головой и вышла во двор.
Солнце уже взошло, над степью летали птицы, за ближними холмами голубели негустые столбы дыма — это хуторские хозяйки затопили летние очаги.
Глеб Иванович, опустившись на колени и отложив лопату, разминал пальцами землю в лунке. Рядом с ним стояло ведро с известкой, из ведра торчала щетка.
— Доброе утро, Глеб Иванович! — тихо сказала Лиза.
Он обернулся, и она увидела его осунувшееся лицо. Улыбнувшись краешком губ, Глеб Иванович поднял глаза:
— Доброе утро, Лиза. Вы уже встали? Мы, наверное, разбудили вас своими разговорами?
— Нет, мне просто не спалось.
— Мне тоже,— сознался Глеб Иванович.— Правда, я всегда встаю рано. Много дела.
Он привстал, взял из ведра щетку, легким нажимом снял с нее лишнюю известь и стал белить ствол деревца. Лиза молча смотрела на его загорелые, голые по локоть руки, испачканные землей и известкой. Она стояла так близко, что несколько капель извести упали ей на голову.
Глеб Иванович заметил это и снова улыбнулся:
— Отойдите, Лиза, а то я побелю вас вместе с яблоней.
— Дайте, я попробую,— попросила Лиза.
Он передал ей щетку.
— Попробуйте. Только не торопитесь. Надо накладывать известь ровным слоем и забеливать каждый сучок.
Лиза взяла щетку и стала белить, неловко разбрызгивая известку. Поджав губы, она старательно водила щеткой по тонкому древесному стволу и не смотрела на Глеба Ивановича.
— Выше не надо. Вот до этих пор хватит.
— Хорошо...
Они стояли у яблони, ни одним словом не напоминая друг другу о вчерашнем разговоре, хотя оба думали только об этом и не могли думать ни о чем другом... И, несмотря на то, что каждый из них знал, о чем думает другой, они делали вид, что вчера ничего не произошло, и поэтому можно перебрасываться пустяковыми фразами, не имеющими никакого отношения к тому, что их тревожило и волновало.
— Зайцы начали баловать,— сказал Глеб Иванович, наблюдая за Лизой.— Вчера подбирались к двум крайним яблонькам, придется окутать стволы соломенными чехлами.
— Скажите, Глеб Иванович,— не слушая его, спросила Лиза,— кто вам готовит обеды?
— Обычно готовит Софья Захаровна. Это вторая учительница, она сейчас поехала в Саратов, к сыну. Сын у нее в Саратове работает в пароходстве.
— А сейчас кто готовит?
— Сейчас Фома. Он у меня по-военному. Впрочем, мы сейчас пойдем завтракать, и вы оцените его кулинарные способности...
— А как вы находите мои способности садовника?
— Что ж, вы подаете некоторые надежды,— отшутился Глеб Иванович.
Он слил ей из кружки на руки, принес полотенце, умылся сам, и они пошли завтракать. Завтрак, действительно, был хороший: свежие пышки со сметаной, яичница и виноград. Когда Лиза похвалила отлично испеченные пышки, Фома зарделся от радости, но тут же разоблачил себя:
— Пышки пекла тетка Агафья, я еще с вечера попросил ее.
После завтрака Глеб Иванович занимался анализом воды, потом уходил в сельпо и в правление колхоза, а когда вернулся, сказал сидящей на крыльце Лизе:
— Если вы не будете сердиться, я оставлю вас до вечера. Сегодня у нас работа в степи, мне надо побывать там.
— Может, и мне пойти с вами? — спросила Лиза.
Глеб Иванович смущенно улыбнулся:
— Как хотите. Я и сам хотел сказать вам об этом, но дело в том, что это не очень близко. Придется ехать на арбе, верблюдами, и я не знаю, как вы...
— Ну и что ж? — воскликнула Лиза.— Поедем на арбе!
Она поднялась с крыльца:
— Я пойду переоденусь.
Глеб Иванович походил по двору, переоделся сам, потом позвал Фому и сказал, виновато опуская глаза:
— Сейчас подойдет колхозная арба, так ты, Фома Емельяныч, подмости там на арбу чего-нибудь, сенца, что ли, и постели мою шинель.
— Разве
