нормальной, но единственно приемлемой.
Однажды, когда Лизу вместе с другими студентами послали из города в колхоз, чтобы помочь колхозникам быстрее убрать осыпающийся хлеб, Лиза побыла на уборке всего два дня, а на третий день, получив от отца справки и бюллетени, удостоверяющие ее несуществующие болезни, она вернулась в город и весь конец августа, то есть все те дни, когда ее товарищи работали в поле, пролежала в постели с книжкой в руках. С помощью таких же справок отец освободил ее и от работы во время войны, и от всяких дежурств в техникуме, и от всего того, что, по его мнению, могло нарушить нормальную жизнь любимой дочери.
Потом, когда с Лизой произошла та самая история, о которой она рассказала Глебу Ивановичу, Лиза впервые задумалась над тем, как ей жить, и поняла, что она жила не так, как нужно.
Глеба Ивановича Лиза по-своему любила, но любовь эта не выходила за пределы ее, Лизиных, представлений о любви, а представления ее заключались в убежденности, что сама она должна только отвергнуть или принять чью-то любовь к ней и потом жить той же беззаботной и легкой жизнью, какой она жила.
Правда, еще задолго до приезда на хутор в Лизе уже произошел душевный перелом, и глубину этого перелома она почувствовала особенно в тот вечер, когда случайно услышала слова Глеба Ивановича о звездах, которые отстают от звездного роя и остаются в одиночестве.
Лежа в постели, Лиза видела темный квадрат неба в распахнутом окне, красноватый серп месяца и светящуюся полосу звезд. Закинув руки за шею, широко раскрыв глаза, она смотрела в окно, и ей казалось, что все люди уже ушли куда-то далеко вперед, а она осталась одна, что ей уже никогда не догнать ушедших и что она умрет в таком же одиночестве, как умирают звезды, падая вниз и исчезая в небесном мраке.
Всматриваясь в сияющий свет ночного неба, Лиза словно впервые поняла, что она упустила что-то очень важное в жизни, гораздо более важное, чем то, чем она жила.
— Что же мне делать? — беззвучно шептала она, ворочаясь на жесткой шевалдинской койке.— Что мне делать? Ведь я должна обязательно что-то сделать, а что — я не знаю...
Она думала о многих девушках, имена которых сейчас с благоговением произносили все люди. Должно быть, эти девушки тоже любили хорошие духи, пудру, говорили о блузочках, завивали волосы, но, кроме всего этого, у них в жизни было и что-то другое, несравненно более важное и значительное, чем блузочки и завивка. И они, эти девушки, радостно подчинившись велению этого самого важного в жизни, просто, обыкновенно, с горячей готовностью, пошли на страдания и на подвиги...
Но... ведь война кончилась, на смертные подвиги сейчас не нужно идти. Где же то большое и важное, чем жив человек, и что надо делать для того, чтобы не оказаться тусклой падающей звездой?
Лиза прижимала к груди колючее солдатское одеяло Шевалдина, ворочалась, ища ответа на мучительный вопрос: что делать сегодня, завтра, сейчас, как жить именно ей, Лизе Шестовой, которая вдруг оказалась здесь, в этой степи, и лежит сейчас в этой неуютной комнате?
...Глеб Иванович тоже не спал.
Он лежал среди яблоневых саженцев, постелив на землю шинель и подложив под голову старую стеганку. Он тоже смотрел в небо и видел звезды, но думал не о звездах, а о том, что произошло с Лизой и как ему теперь поступить. Протянув руку, он гладил шершавый тоненький ствол яблони и думал: «Ее можно вырвать из земли одним движением руки, и она засохнет. Так же и Лиза. Она так же беспомощна и слаба, и если ей не помочь, она засохнет, как яблоня, вырванная из земли».
Думая так, Глеб Иванович мучился от жалости к Лизе, но в то же время в нем поднималась злая обида против нее и почему-то перед ним вставал образ той самой девушки Гани, которую он встретил утром в степи и которая говорила ему о своем погибшем женихе.
«Вот они — два разных человека,— думал он.— Одна вяжет в сутки по шесть тысяч снопов, ночью возит хлеб, доит корову, убирает навоз, стрижет овец, и руки и ноги у нее исцарапаны острой стерней и ладони шершавые, как эта яблонька. А другая томится от безделья, ищет легких удовольствий, прячется от настоящей жизни, капризничает, тоскует, обманывает себя и других».
Но как ни осуждал Глеб Иванович Лизу, как ни унижал ее в мыслях — вместе с непрошеной жалостью к ней он чувствовал и то, что он не только все еще любит ее, но и что, если она уедет сейчас, ему очень трудно будет расстаться с ней навсегда.
Тщетно искал он выхода из этого тупика, долго думал, курил папиросу за папиросой и уснул только к утру.
Лиза тоже уснула поздно, а когда проснулась, услышала негромкие голоса во дворе. Кто-то разговаривал с Глебом Ивановичем, покашливая и по-старчески кряхтя. Лиза прислушалась.
— Ты посуди сам,— гудел старческий голос,— ежели у нас в отаре оказалось штук тридцать ягнят без маток, то мне нужно добыть дерево для раскола, чтоб в этот самый раскол маток ставить и сирот под ними кормить.
— Не могу, Тарасыч, мне дерево нужно для ремонта парт,— не очень уверенно возражал Глеб Иванович.
— Парта, милый человек, не помрет, а ягненок без титьки подохнет. Как же можно для живой худобы три доски жалеть?
— Я не жалею, но у меня парты без спинок.
— Так тебе ж сказано, Иваныч, что председатель обещался через неделю доски вернуть.
— А почему ты не кормишь ягнят коровьим молоком из соска?
Старик сердито плюнул:
— Заладил одно — из соска, из соска. Чего у меня, тридцать рук, что ли, чтоб кажного ягненка кормить по-отдельности? Ты вот спробуй своих школяров из соска покормить...
— Иди, Фома,— сказал Глеб Иванович,— дай Тарасычу взаймы три доски, а то он до вечера не отвяжется...
Когда голоса утихли, Лиза, не спавшая всю ночь, задремала, но вскоре ее разбудил новый разговор. На этот раз голос был женский.
— Бригадир прислал до вас, Глеб Иванович,— торопливо говорила женщина.— Понеси, говорит, учителю литр воды с того колодца, что вчера вырыли на четвертом участке. Нехай, говорит, Глеб Иванович пробу воде сделает, какие в ней существа примешаны. А то, говорит, вода в колодце дюже желтая на цвет и известкой отдает. Нехай, говорит, учитель скажет, чи можно, чи
