и жуков собирали, он нам почти каждый день рассказывает про землю, про луну, про звезды. А зимой даже старики ходят к Глеб Иванычу учиться; только не днем, а вечером.
— Значит, вы любите Глеба Ивановича?
— Любим,— слегка смутилась девочка.— Все говорят, что у нас на хуторе еще не было такого учителя.
Помолчав, Люба сочла нужным сообщить гостье:
— У него дочка есть, такая, как я. Катей зовут. Она скоро сюда приедет, с нами учиться будет.
— А в город Глеб Иванович ездит? — поинтересовалась Лиза.
— Почти что никогда не ездит. Когда вызовут, он едет. За все время, кажись, два раза ездил. Он по воскресеньям на охоту ходит. Как с утра пойдет, аж до ночи в степи. Летом стрепетов приносит, а зимой — зайцев. Один раз волка убил такого, что мы подходить к нему боялись.
Слушая разговорчивую девочку, Лиза мысленно представила жизнь Глеба Ивановича на хуторе, и чем яснее представляла она эту жизнь, тем больше начинала понимать, что есть тут нечто очень значительное и важное, то самое, что привязывает Шевалдина к этой неприютной, выжженной солнцем степи. Лиза чувствовала, что она еще многого не знает, но и то, что она видела и слышала — этот разговор с маленьким Мишкой Поярковым, яблоньки, высаженные на холме, где никогда не росло ни одно дерево, работа в поле и собранные с детьми степные травы, утренний разговор о досках с колхозным чабаном, даже распределение детской обуви,— все это теперь постепенно воссоздавало в воображении Лизы картину трудной, но имеющей свой смысл жизни Шевалдина, той жизни, которая впервые раскрывалась перед Лизой во всей своей глубине.
«Он сказал, что любит меня и что очень хотел бы, чтоб я осталась с ним,— думала Лиза, сидя в прохладной хуторской хате,— он сказал также, что тут еще очень много неясного и что я не понимаю его до конца. Но это неправда, я его так люблю, что ради него я готова остаться в этой степи и жить той жизнью, которой он живет. Надо только, чтоб он сам понял это, чтоб он поверил мне, и тогда все будет хорошо...»
Думая так, Лиза искренне верила в то, что все будет хорошо. Она даже не подозревала того, что ее готовность остаться на хуторе еще не означала готовности целиком слиться с этой нелегкой, но радостной жизнью. Она подходила к оценке этой жизни со стороны, так, словно снисходила до нее, словно приносила тяжелую жертву ради любимого человека и согласна была поступиться своими привычками, желаниями, то есть тем, что до самого последнего времени казалось ей наиболее важным и дорогим.
«Я скажу ему сегодня обо всем, и он увидит, что я готова жить по-иному,— думала она в радостном возбуждении.— Осенью к нам приедет Катя, я познакомлюсь с ней, и начнется у нас троих новая жизнь».
Она возвращалась в школу вместе с Фомой, который закончил работу к полудню и, узнав, что Лиза на хуторе, решил зайти за ней и проводить домой.
— Ну, как хутор-то наш, понравился вам? — спросил Фома, когда они перешли долину и стали подниматься по дороге на холм.
— Зелени совсем нет,— уклончиво ответила Лиза,— а так ничего, домики чистые, аккуратные.
— Какой там ничего! — Фома засмеялся.— Дрянной хуторишка. Летом мы тут жаримся, как караси на сковородке. Воды у нас нет, колодец на хуторе один, глубокий-преглубокий, измучаешься, пока бадью наверх поднимешь. По утрам в нем вода еще чистая, а к вечеру, когда скотину напоят и огороды польют, одна муть остается. А то, бывает, суховей как задует — спасения нет. Пылюка по всей степи стоит такая, что глаз открыть нельзя. И горит тогда все на солнце — и посевы, и огороды, и трава,— будто пал прошел по земле.
— А осенью, наверное, непролазная грязь?
— Такая грязь, что ногу не вытянешь. У нас все суглинок да солонцы. Осенью и зимой колхозники детей на конях в школу возят.
Должно быть, спохватившись и подумав, что своими разговорами о хуторе он может сослужить Глебу Ивановичу плохую службу, Фома на всякий случай осведомился:
— А вы как, Лизавета Сергеевна, не думаете у нас остаться?
Лиза покраснела.
— Мы еще не решили,— смущенно сказала она,— это ведь не так просто.
— Конечное дело,— деликатно согласился Фома,— тут надо все прикинуть и обдумать. А только я одно скажу вам, Лизавета Сергеевна: у кого корни здоровые, тот и в нашей степи жить будет. Недаром говорят, что не место человека красит, а человек место. Я вот за войну скрозь поездил, и так мне сдавалось, что лучше нашей степи ничего нет. К ней только руки приложить надо, и она, земля-то наша, отблагодарит за труд. А народ у нас до работы привычный, добрый народ...— Фома повернул к Лизе свое усатое, скуластое лицо.— Наш председатель колхоза Лука Петрович еще весной с Глеб Иванычем план один обдумали.
— Какой план? — спросила Лиза.
— Распределить воду в степи по-хозяйски, чтоб, значит, каждая пашня влагой была обеспечена. Тут у нас озера есть, и вода в них сладкая. Правда, уж очень далеко они, эти озера, ну, да без труда ничего не бывает. Так вот Глеб Иванович и надумали с председателем орошение от этих озер произвести...
Слушая Фому, Лиза еще больше укрепилась в мысли, что она должна поговорить с Глебом Ивановичем и рассказать ему о своей готовности остаться здесь, и, хотя в глубине ее души еще таилась боязнь, что ей будет тут очень трудно, она решила остаться ради Глеба Ивановича и сегодня же сказать ему об этом. Правда, она решила вместе с тем попробовать уговорить его: покинуть хутор и уехать куда-нибудь в другое место, пусть даже в деревню, но только не такую глухую и неприютную.
11
Глеб Иванович вернулся из совхоза только перед вечером. Видно было, что он очень соскучился по Лизе, потому что лицо его вспыхнуло радостью и глаза посветлели, когда он увидел ее на крыльце с книжкой в руках.
— Вы еще не умерли от тоски?! — закричал он ей издали, улыбаясь и торопясь к ней.
— Нет,— засмеялась Лиза,— я ходила на хутор с Любой, потом Фома Григорьевич рассказывал мне, как он жил в Канаде, потом мы с ним обед варили.
— Даже обед варили?! — удивился Глеб Иванович.— Это очень кстати, потому что
