я голоден, как волк.
Весело переговариваясь с Лизой, Глеб Иванович умылся и присел на ступеньке крыльца, усмехаясь, блестя белыми зубами, оживленный и радостный.
— Сегодня пятница или суббота? — спросил он, озабоченно морща лоб.
— Кажется, пятница,— неуверенно сказала Лиза.
— Суббота, суббота! — отозвался из комнаты Фома.— В пятницу вы за Лизаветой Сергеевной на станцию ездили или в четверг?
Глеб Иванович с недоумением посмотрел на Лизу:
— В самом деле, суббота. Как бежит время!
— Идите обедать,— позвал Фома,— а то борщ стынет.
Они обедали втроем, и Глеб Иванович весело рассказывал о своей поездке к директору совхоза. Директор дал, наконец, твердое обещание в течение ближайшего месяца построить для школы метеорологическую станцию и спортивную площадку, а также огородить школьный двор.
— Школа второй год помогает совхозу,— объяснил Глеб Иванович.— Мы и посевы от сорняков очищали, и на уборочной работали, и совхозный клуб привели в порядок, а директор все только сулит нам журавля в небе. Пришлось пристыдить его и сказать, что прервем с ним дипломатические связи...
Глеб Иванович рассказывал Лизе о том, что колхоз решил передать школе два улья с пчелами, что с весны дети начнут разводить кроликов, что из обкома комсомола получено письмо, в котором комсомольцы обещают собрать для школы три тысячи хороших книг.
Он говорил обо всем этом с веселым возбуждением, посмеиваясь и ероша волосы, но Лиза видела по его глазам, что он ожидает от нее чего-то, что это ожидание волнует и тревожит его и что ей надо сказать ему о самом главном: что она решила остаться на хуторе и только съездит за своими вещами, чтобы тотчас же вернуться и жить здесь.
— Сегодня у вас будут ученики? — спросила Лиза.
— Нет, не будут,— ответил Глеб Иванович,— по субботам мы не встречаемся.
— Значит, вам некому будет рассказывать о звездах?
— А вы хотите слушать рассказы о звездах?
— Хочу.
Отодвинув стул, Глеб Иванович подал Лизе руку:
— Пойдемте в степь, подальше. Я люблю вечерние прогулки в степи...
Они пошли по дороге, держась за руки и перебрасываясь короткими, незначительными фразами. Над степью густели сумерки, и, хотя от нагретой за день земли еще струилось неостывшее тепло, над низинами уже тянуло холодком ночи. На голой вершине ближнего холма они увидели зайца, который, пугливо поводя ушами, некоторое время следил за ними, а потом кинулся вниз и через секунду исчез. Слева от дороги что-то прошелестело в сухой траве, и Глеб Иванович сказал: «Хорек». Совсем близко от них пролетела ночная птица. Со стороны хутора изредка доносился лай собаки. Небо все больше темнело, и все ярче светились на нем трепетные, точно живые, звезды.
— Я много думала о вас сегодня,— сказала Лиза.
— Хорошо или плохо думали? — спросил Шевалдин.
— Хорошо.
Он нежно погладил ладонью ее руку. Лиза ответила на его ласку слабым движением пальцев.
— Я думала о вас,— повторила она,— и старалась понять вашу жизнь. По правде сказать, я многого еще не понимаю.
— Чего, например? — осторожно спросил Глеб Иванович.
— Я не понимаю, зачем вам хоронить себя на этом жалком хуторе, среди пустынной степи? В чем тут смысл? Если вы так любите деревню, то неужели вы не могли бы устроиться в районе, где есть река, сады? Неужели там вы принесли бы меньше пользы точно таким же детям? Я думала об этом, и мне показалось даже, что вы стали сухим стариком, который бежит от людей и только из упрямства закопался в такой безрадостной волчьей глуши.
Она помолчала, думая, что Глеб Иванович будет возражать ей, но он ничего не ответил. Идя рядом, он тихонько гладил ее руку, и Лиза не видела в темноте его лица и не знала, как он отнесся к ее словам.
— В самом деле, разве это не так? — горячо продолжала Лиза.— Разве это не странный каприз, не прихоть? Неужели в другом, более живом и красивом месте нет детей, которых надо воспитывать, или меньше дела, или люди там не такие?
Он опять ничего не ответил, и Лиза, прижавшись к нему, сказала дрогнувшим голосом:
— Мне очень страшно было бы оставаться здесь. И не только потому, что человек затерян в этой дикой степи, где нет ни лесов, ни воды, ни людей... Но я... решила все же остаться тут ради вас.
В голосе Лизы звенели слезы, и она, сжимая руку Глеба Ивановича, сказала совсем тихо:
— Я решила остаться тут только ради вас, потому что я люблю вас и, может быть, когда-нибудь пойму то, чего сейчас не понимаю. Не думайте, что это каприз. Я все обдумала и решила остаться, потому что теперь, после этой встречи, мне нельзя, невозможно потерять вас.
Глеб Иванович остановился.
Обняв Лизу, он прижал ее к себе и стал целовать ее рот, волосы, соленые от слез глаза...
— Сядем, Лиза,— сказал он, наконец.
Они сели на траву.
Глеб Иванович закурил. Огонек зажигалки на мгновение выхватил из темноты их руки и лица и погас. Лиза долго ждала, что скажет Глеб Иванович, а он все молчал, думая о чем-то, и когда заговорил, Лиза не узнала его голоса, полного мучительной боли и страдания.
— Что я могу сказать вам, Лиза? — медленно и глухо начал он.— К сожалению, вы, действительно, ничего не поняли. Я очень благодарен вам за вашу готовность принести такую тяжелую для вас жертву, но... но я не могу ее принять.
Он резко повернулся к ней и спросил, кусая губы:
— Вы слышали... или нет... вы чувствовали когда-нибудь, что такое настоящее творчество?
Он привстал и возбужденно взмахнул рукой:
— Вы увидели сейчас только мертвую степь, правда? Вы увидели только диковатого Мишку Пояркова, у которого порванная рубашка задубела от арбузного сока? Вы увидели только никудышную, чахлую яблоньку, которая погибает от зноя в неласковой тощей земле? Вы ведь только это увидели, Лиза?
Хриплый голос Глеба Ивановича зазвенел:
— Вы ведь только это увидели? — повторил он.— А я вот вижу то, чего еще нет, но что будет. Я вижу золотую, в рост человека, пшеницу в этой мертвой проклятой степи. Я вижу пышные яблоневые сады, в которых ветви гнутся до земли от налитых соками плодов. Я даже вижу Мишку Пояркова, который будет умнее, лучше и счастливее меня... Я все это вижу потому, что в общем труде людей уже есть и
