подолом сарафана с большими-большими карманами. В них у неё портняжные ножницы и сантиметр, линеечка, карандаш, мелок, маленькая книжечка-блокнотик… ещё очки. Ой, нет очков! «Вот. Все ищите мои очки. Вот. Синявский, что ты там застыл? Иди уже к себе. Иди-иди. На второй этаж. Хватит тут. Без тебя разберёмся». Он идёт, шаркая тапочками, потрясывая головой так, что борода у него вздрагивает. У него косоглазие. И ему хочется выпить рюмочку водки. Ма-аленькую.
Он топчется на месте, в проходе. «Синявский. Иди. Иди. Вот так». Она не хочет дать ему маленькую рюмочку водочки… Он уходит, и слышно, как скрипят половицы, ступеньки лесенки на второй этаж. У него там маленькая комнатка с очень высокой кроватью. Он садится на неё, и ноги его не достают до пола… А стол рядом заставлен стопками книг, бумаг, рукописей; листочки кругом исписаны его аккуратным почерком ученика деся… нет, одиннадцатого класса… Он сидит и вздыхает, не доставая ногами до пола, покрытого шерстяными казахскими ковриками… «Вот», – говорит Марья Васильевна, будто подчёркивает что-то в уме. Или в рукописи Синявского. Или в книжечке Розанова, для которой она сделала обложечку из довоенных обоев, из обоев до Первой мировой войны, которыми была оклеена его комната, где он записывал в уединении «Уединённое». «Вот», – говорит она мне. А ключика нет. Не даёт мне ключик. И я только могу вспоминать о той музыке из шкатулочки… Гигантские тибетские трубы – рагдонги – рокочут. Низко позванивают колокольчики. Гиалинги исполняют какую-то незатейливую мелодию. И раскатами грома далёкого звучат литавры. И сердце разрывает тоска вселенская, и слёзы льются по щекам даже у фарфоровых кукол. «Я спою вам песенку, тётя Маша, хотите?»
Il Etait une fois la petite fille
Il Etait une fois le petit garçon
Et un jour, le dimanche
Ils ont eu en fin leur grand poisson…
Il Etait une fois la petite chienne
Il Etait une fois un vieu mechant
Et un jour, le. dimanche
Il a pris dans son main le baton.
Il Etait une fois la belle femme
Il Etait une fois un homme
Et un jour, le dimanche
Elle a mis dans son main le couteau[161].
…Вы меня не любите, и моя песенка вам не нравится, тётя Маша! А я потеряла ключик! Что же мне делать? Потеряла!.. Потеряла… Потеря…лась. «Наташенька потерялась! Потерялась наша Наташенька!» – Вы так не заголосите! И я бегу по этому старинному магазину и роняю со столиков, полочек, комодиков антикварные предметы… Они падают и обрушиваются на меня всем своим богатством, неизмеримым во времени, и я лежу под книжками, картинами, коричневатыми фотографиями, и прямо у меня над головой – застывший маятник топором.
Кончился завод… И Синявский умер. И ключика нет… И я умираю.
Февраль – март 99-го
Русский – прилагательное. Оно прилагается к человеку. Этот предмет – русский, и, значит… этот человек русский, и, значит, с ним надо вести себя так-то и так-то. Как это платье – летнее, а это – демисезонное… пальто. А это – русский.
Почему талантливые тарасики-костики-андрейчики должны жертвовать собой ради Л.? Ведь Лимонов, как и Жириновский, как и Дугин, как многие так называемые политики, на самом деле люди шоу-бизнеса. Им всем надо вести по ТВ свои шоу! Причём все они – One-man Show! Одиночки! Ведь сам Лимонов всегда проповедывал философию, если так можно сказать, «Я» против Общества. Одного против Всех. Я! Я! Я! Они ведь его книжки читали и, собственно, поэтому к нему и пришли – потому что тоже: я! я! я! Маленькие Наполеоны-крошечки! А он их теперь в кучу, и давайте работайте, да ещё за бесплатно! В то время как один может быть успешным юристом, другой дизайнером, третий – историком, антропологом… Давайте всё бросайте и печатайте «Лимонку»! А жить на что? На рубль? Как в шестидесятые? Как раз тогда, по-моему, и вышла книжка «Общество спектакля». Или уже «Комментарии»?
Декабрь 95 г.
Похоть… Неудовлетворённая, она переходит в грусть, жалостливость к себе, в плаксивость… а потом в злость. На всех. И на того, к кому похоть. За то, что он её не удовлетворяет. Или за то, что он её вызывает?
Люби его, несмотря ни на что… Господь всех любит. И ты – люби его… Кого? Господа? Или Его?
Я объявляю тебе русский джихад!
Я участник городской Герильи!
Я член ИРА! Я! Я!
Я вхожу в газават!
Я гайдук и гайдамак!
Я лучше убью тебя сама, чем оставлю тебя ЕМУ!
Русских тянет к евреям. Неосознанно. Им с ними интересно. Но как только они начинают ощущать, осознают эту тягу и зависимость, они начинают их ненавидеть. Это совершенно необъяснимо, это на каком-то инстинктивном уровне. По-животному просто. Изначально же эта тяга вызвана повышенным любопытством. И так же к иностранцам – интересно, а как у них, а как они то же самое делают, а что у них на закуску… Потому что Россия, хоть и не СССР, но всё-таки очень-очень-очень большая и отдалённая. Не только географически, а всячески. Своим пониманием и восприятием – менталитетом! – своим представлением. До сих пор очень любят говорить о «дружбе» двух стран и их народов. Ельцин вот: мой друг Кёль. Наши братья немцы, что ли? В принципе вполне реально услышать такое. Этого никогда не услышишь от тех же немцев, в Германии! И уж тем более не представить себе, чтобы французы сказали о немцах – братья. Qua va pas la tete[162]?!! Как мне иногда, особенно вялотекущей зимой, хочется убежать отсюда и бежать без оглядки. Навсегда. Никогда не приезжать и не знать ничего об этой безумной русской дыре. Это и есть чёрная дыра во вселенной – Россия.
57% американцев видят Монику Левински ребёнком, только 83% – взрослой и ещё 51% верят, что у неё до сих пор есть «вредная» для президента информация. Самые важные вопросы, которые хотели бы задать телезрители: где купить такую же губную помаду? Почему у неё теперь «прилизаны» волосы? И было ли совпадением или случайностью показ реклам, касающихся диеты, во время её интервью с Барбарой Уолтерз. Кстати, каждая из диет-компаний заплатила по 800 000 долларов, чтобы принять участие в этом женском «Супер Бэйсболе» (ж. «Newsweek».
