Гордость – не ее конек. Приехала бы. Может и супу новому бывать. Но нет. Все перебор. Должна быть жизнь в пределах, ибо даже нечто, дарящее положительный заряд при чрезмерном употреблении станет невыносимым. Как пахлава. Вкусная, но пиздец какая сладкая. Следует быть осторожным с домафином, Шурик знал об этом, предшественники его заигрывались и пересекали черту. Жизни. Смерти. Он в группе риска, а посему Надежды больше не будет для него. Поэт решил. Дьявол подначил. Философ дал согласие. Осталось дождаться зимы, когда на смену мерзкому дождю придет пушистый снег, спокойствием отдаст морозная стужа, и сложатся слова стройной строкой согласно смысловому созерцанию рискового разума, играющего на чувствах других людей. Люцифер ликовал, записывая еще одну страницу в тетради грешности, а Шурик лишь тосковал, когда утратил для себя Надежду. Он вернул потрепанный блокнот к столу, ручка была навсегда утеряна в недрах квартиры, нашелся карандаш, и тот сойдет, когда нужно чесать застоявшийся мозг.
«А если так?» – подумал поэт и грифель заскрипел по желтой бумаге…
Импульсивные дамы
Возвращают подарки
Своим бывшим.
Так вшиво вышло,
Что приправляют кислотным мотивом,
Мол, ты – противный!
Кретин
И мразь!
И так раз за разом.
Проходят их дни,
Меняются лишь мужики,
А жизнь остается прежней.
Улыбка натянута,
Счастье приходит все реже и реже.
Пока сердце скрежет, шатается психика.
Вопли. Клиника. Битая посуда.
Идея, что все мужики – суки.
Не пошло к возврату?
Нужно успеть до девяти к ломбарду,
Затем в бар.
Караоке.
Конвульсивные крики под водку.
«Бармен, плесни даме стопку!
Не видишь, как ломит душу?
Видишь?
А края?
Крохобор!
Долил?
Мискузи! Пардон!»
Радость ангела. Крики фурии.
Ретроградный Меркурий,
Что ляжет на Марс.
«Гарсон, лей, мне нужен катарсис!»
Лекарств от мытарств не найти, хоть упейся.
Песни.
«Шальная императрица», следом «Бабы – стервы».
Блевотные стоны по нервам. Истерика.
Старается петь страдалица.
Стыдно стаду, но рукоплещут.
Пламя внутри, снаружи сутулые плечи.
Добрый вечер!
Понравился кавалер кабачный.
«Табачку не найдется?»
Зачокались. Зачмокались.
А дальше секс по-собачьи
В сортире
Под мотивы шлепков по жопе упругой.
Поздравляю с новым кругом, подруга!
Шурик прочитал только, что написанное и изрек вердикт: «Хуйня!» – и с мясом выдрал лист из блокнота, смял его, поджег и кинул в пепельницу. Закурил. Он взял телефон и набрал Надежде…
Соседи
– Узы безумия раскрепощают, – подумал я, как услышал системное тыкание пальцем в оживший рояль, доживающий свой век на фоне памяти о былой соседке, что почила, а ее предприимчивый сынка коммерциализировал жилплощадь.
Кого только не было там. Ироды. Скрипачи. Пианисты. Слуги сатаны. Все, кто мешал мне спать своим музицированием. Я их выжил, применяя грязненькие приемы. Старина Ришелье гордился бы мной. Согласен, подленько, но, что не сделаешь, ради хорошего и доброго сна. У меня с ним проблемы. Знаете ли, люблю в потолок посмотреть по ночам. Ты не можешь уснуть, потому что тебе нужна идея, что будет бить в самое сердце, но ее нет. Мозг перебирает варианты в поисках хоть чего-то, за что можно зацепиться, но увы… Часы мотают стрелки. Восемь часов до будильника. Семь часов до будильника. Шесть. Ты проклинаешь себя. Считаешь баранов. Может, о баранах написать? Кудрявые подняли восстание против пастуха. Что за бред? Может, социальная ностальгия? Что там в детстве было? Так об этом лучше никому. А в молодости? И тут лучше никому, ибо уголовный кодекс. Там чьи-то чувства оскорбятся. Пять часов. Как завтра вообще работать? На кофе? А выдержит ли сердце? Может… И это не может. Четыре часа. Как сложно быть творцом. Выдавать по рассказу в день? Что ты вообще о себе возомнил? Ты кто? Чехонте? Хуй ты графоманский, вот кто. А они ждут. Ждут чего-то веселого и задорного, а в голове лишь мрачняк. И снова тьма. Никак не выберешься из этого болота? Ква-ква-ква. Три часа. Я зомби. Я чертов зомби. Невыносимо. Ты выключатель будильник. Ну ее эту работу. Справятся и без меня. Эх, уставший писака, заебавшийся от потока идей. Нажать бы кнопку «Стоп», но, боюсь, она окажется курком. Утро. Свет бьет по глазам. Спишь ты или нет – неясно. А вообще спал? Кажется, нет. Идей нет. Ничего нет. А должен писать. Был. Подвел их. Себя. Увы. Ах. Задремал. И-и-и-и… Бетховен… К Элизе. Тутуру-туру-турутум-туруту-у-ум-туруту-у-ум. Такие дела. Понимаете теперь меня? Я ни в чем не виноват, так сложились обстоятельства.
Жили надо мной и хорошие люди, что использовали рояль как подставку для цветов. Были и похуже – с орущим ребенком, но благо быстро съехали. Затем снова тишина. И вот опять кто-то дорвался. Одинокий палец засаживал в крепкую клавишу. Отдавало в мозг. Встал. Умылся. Вода отрезвляет разум. Сколько ясных идей приходит человеку в душе?
– Надо идти! Зло душат в зародыше!
Выждал еще какое-то время, дав шанс на сознательность, но увы и ах, долбежка продолжалась. Мерзкий звонок ознаменовал мое пришествие. Рояль заглох. Тишина. Я позвонил еще раз. Послышались легкие и быстрые шаги. Врата отвалились, но не полностью, а лишь на длину цепочки, что связывала дверь с косяком. В пространстве объявились пусто хлопающие глаза и губешки, приправленные порцией современного пышного позорища.
– Дамочка, вы издеваетесь? Вас заклинило? Ну сколько можно?
– Ты кто? – резанула та.
– Конь в пальто. Сосед снизу.
– Так и иди в стойло, конь! Не ого-го-кай тут, – дверь захлопнулась.
– Ах, так? – негодования во мне было, хоть отливай, снова давлю на звонок, долго звоню.
Жизнь во вратах объявила продолжение на повышенных тонах. Я уже набрал воздух в легкие, чтобы начать дебаты. В голове даже мысль назрела, блеснуть умом, мол, тут не абы кто, а человек, готовый бороться за свои права на тишину. Звучало сие примерно так: «Чем безнаказаннее человек, тем больше себе он позволяет. Иногда ему стоит бить ложкой по лбу, чтобы приходил в чувство».
Открылась дверь. Резко и полностью. Весь свет, льющийся из квартиры, прерывала черная стена. Я серьезно. Видели в кино огромных африканских молодцев, выросших на «Растишке»? Вот именно такой сейчас стоял предо мной, и, кажется, он был явно недоволен.
– Ты кто? – без признаков какого-либо акцента выдал черный богатырь.
– Сосед снизу, –
