раздался задорный хохот.
– Районный прокурор, при галстуке с портфелем, – изрядно плохо завыл то немногое, что он знал из репертуара «Бутырки». – Судья обряд одел, лениво начал тему…
Иваныч закрыл дверь, но Ваську сие не остановило. Он начал петь громче и хуже, да так, что бабенки из караоке позатыкали бы уши.
– Шарик, я, как и ты, был на цепи. Шарик, рубал хозяйские харчи…
Больше он песен близко к тексту не знал, потому орал их на повторе. Через полчаса пришел повеселевший Иваныч и задорно охерачил Ваську палкой пару раз, отчего тот стал выть с вызовом и надрывом. Еще через полчаса песнопений стражи сдались или сжалились, кто их вообще знает, что у них на душе. Обещали отпустить на поезд, но при условии, что он заткнется. Арестант успокоился. Объявили поезд.
– Ну все, приехал! Отпустите!
– Еще не время! – гаркнул закуривший монобровист.
– Да как не время?
– Полчаса он стоит!
Васька маялся из стороны в сторону по клетке. Постоянно поглядывал на часы.
– А сейчас-то время? – спросил арестант через десять минут.
– Не время! – повеселел и сержант, бутылку, похоже, они уничтожили.
– А сейчас-то время? – спросил арестант еще через десять минут.
– Успеется, Василий! – зевнул лейтенант в своей конуре.
За пять минут до отправки поезда в замке образовались ключи. Гордая птица выпорхнула на свободу. Нельсон Мутнодвижев глянул на часы: осталось три минуты до отправки. Бежал он так, как никогда не бегал. Арестант совести запрыгивал уже в последний вагон уходящего поезда. Счастливый, что вышел по УДО, но душа не могла простить вискарь и фиолетовую бумажку. Спустя пять вагонов он оказался в горизонтали на полке. Ехать было всего три часа до следующего пункта его приключения. Вышел в Колошмее, там недалече жил его институтский товарищ Сёма Волков, что ждал в гости.
Светало. Пять утра. Полустанок. Деревянный одноэтажный вокзал. Ни души. Только Васька и его сушняк. Все ларьки закрыты. Жизнь еще не наступала. Естественно, Сёма поступил, как самый настоящий волчара, то бишь проспал. Еще час Васька колотился при вокзале. К одолевшему сушняку добавилась еще одна трагедия. Сигареты есть, а огня нет. Жизнь подкидывала новые испытания, однако ж наш герой не сдавался. Археологические исследования дали свои плоды, в окрестностях станции он нашел спички. Сырые. Ночью был дождь. Он громко матерился, виня всех и каждого, кто вспоминался в тот миг, досталось даже воронам, мирно сидящим на крыше и наблюдающим за процессом. Васька резко схватил с земли камень и швырнул в их сторону. Чернокрылые, недовольно каркая, разлетелись. В одиночестве бедолага продолжил жаловаться на судьбу всем известным и неизвестным богам.
Люди вообще любят страдания, нарочито выставляя их напоказ. Мол, такой я – бедный и несчастный, жалейте меня. И плевать, какого особь возраста, пола и социального положения. Цель таковых – перестрадать единомышленников, показать им, что тебе хуже, чем им. Зачем? Они думают о рае, ибо за страдания на земле зачтется на небесах. Они почему-то уверены, что попадут туда. По сути сие – любовь к мазохистским терзаниям души и самокруткам, очередная форма сексуального фетиша, насилующая мозг отказывающихся играть в эту игру. Вердикт – отдельный котел в аду, да чтоб черти поактивнее подкидывали дровишки.
Жизнь забила гаечным ключом, когда Васька нашел ржавую колонку, с которой испил живительного эликсира, от него веяло болотом, однако ж лучше так, чем никак.
Сёма приехал с батей. Батя одарил страдальца огнем. Как же приятна сигаретка с похмелья. После долгого ожидания. Никотин попал в легкие, чем оживил восприятие ярких тонов одинокого путника. Дали и воды. Нормальной. Артезианской. Осушил полторашку. Дальше ехали час по разбитой дороге. Волков-старший вел машину и экскурсии по красотам мест их Пердянска. Сёма кивал и вставлял пять копеек. Васька провалился в свои мысли.
Мимо пролетали разнотонные названия. Кресты. Марьино. Барятино. И другие. Каждый из них испытывал провинциальную гордость о том, что условный Миклухо-Маклай оставался здесь на побывку, проезжая мимо. И все! Машина неспешно несла его по пустой узкой дороге. Вокруг – леса и поля. Богата все же матушка-природа на дивные виды. А вот люди подкачали. Время здесь словно застыло. Когда весь мир мощным рывком рванул вперед, эти местечки остались где-то там. Вдали. За бортом. Старые комбайны уже который десяток лет делали свое дело. Хибары, окруженные покосившим забором из высохших досок. Дырявые крыши. За знаком «Конец области» закончился и асфальт. Машина запылила от щебенки под колесами, подвеска загремела. К великому счастью недолго. Метров через пятьсот объявился асфальт. Ветхий. Дырявый. Но все же асфальт. Местами ровный. И снова деревеньки, деревеньки, деревеньки. Нет встречных машин. Нет попутных. Всеми забытый край. Всеми забытые все.
Козы паслись у дороги и опасливо разбегались при виде нежданного транспорта. Коровы показались менее уступчивыми. Пришлось постоять, пока старый пастух прогнал их дальше в поля. Дети, катающиеся на велосипедах посреди дороги. Что они делали в такую рань на улице? Ваське было непонятно, как и то, что те одарили возмутительным взглядом нарушителя спокойствия. Тоска. Два забулдыги, мотающиеся из стороны в сторону, пытались сохранить баланс и не уронить самое дорогое, что есть на этом свете, – водку на донышке стеклянной бутылки. У Васьки начала выделяться слюна. Он тоже бы не отказался от стопочки даже самой мерзкой и вонючей горячки. Далее начали появляться бабушки в фуфайках, держащие путь в неизвестном направлении. В их жизни не осталось ничего цветного, кроме ярких платков, прикрывающих голову.
И снова поля, деревни. Развалины церквей, до которых нет дела никому, у кого есть деньги. А кому есть дело, у тех нет денег. Так и терпит поражение камень от природных невзгод. Путь рождает мысли, да такие, что место им только здесь. Там, в цивилизации, они б не пришли. Почему? Пока не окажешься в глуши, не поймешь. Продуктовые магазины. Сельсоветы. Огороды. Все как под копирку. Все умирает под мотив гудящих ЛЭП, что несут электричество в города. Никто б ведь и не задумался, сквозь какие буераки проходит свет из их модных лампочек, купленных на распродаже в гипермаркетах. Холмы. Овраги. Вверх. Вниз. Поворот за поворотом.
«Что за волшебный край? Неспешный. Глубокий. Живущий своим ритмом. В городе все не так!» – подумал Васька.
Организм его кричал, даже выл, моля о помощи. Вестибулярный аппарат растрясся под воздействием похмелья, паров бензина и неровной дороги. Васька начал зеленеть. Васька мечтал о смерти. К счастью, смерть отменили нольпяточкой пивка по приезду. Холодненькое. Из холодильника. С испариной на стекле. Будто масло пустили по ржавому механизму, что начал
