Морфею. Снилась ему прекрасная рыжая женщина с голубыми задорными глазами, щечки такие розовые-розовые, сама стройная-стройная, и так и манит чертовка на большую кровать. От возлюбленной его оторвал старший Волков, что приехал спасать сынку с корешем.
Автомобиль воскресить не удалось. Цепанув на трос колымагу, «москвич» был вояжирован восвояси.
Дома принимали по-людски. Стол. Баня. Пили. Ели. Парились. Бегали в речку купаться.
– А пошли на мотоцикле кататься! – снова предложил очередной деревенский аттракцион Сёма.
Васька согласился, и дали с ветерком. Куры разбегались в стороны. Пацаны с уважением кивали. Девчонки крутили пальцем у виска. А вечерком температура тридцать восемь. У обоих. Два дня в лежке, а на третий Васька покинул деревню. Вот и погостил, как говорится, пора и домой!
Капуста
Никто не любит скандалистов, особенно если он стоит пред вами в очереди.
Утро. «Пятерочка». Особо никого нет. Работает одна касса.
Мне жуть как захотелось глазированный сырок. Вот бывает, порыв, хочу – и все тут. Добыв желаемое, я отправился к кассе. Передо мной мужик лет сорока с двумя кочанами капусты и дед алкоголистично-страдальческого вида с двумя банками «Охоты крепкой». Компания что надо. Штиль резко сменился бурей, ибо в мужика с капустой вселилась сварливая баба, что начала плеваться в кассиршу на тему завышенных мировых цен на капусту, мол, он в сельском хозяйстве работает и знает цены. Еще не проснувшаяся кассирша парирует дежурными фразами.
Страх унижения делает людей больными. Они готовы влезть в драку во имя обидных слов, пущенных в свой адрес, возможно, даже умереть. Эта болезнь возбуждает нервную систему и заставляет думать о мести. Из-за страха унижения разгорались войны, из-за страха унижения убиты миллионы людей, сколько пролито слез по ушедшим. А равна ли цена?
Мужик не сдается. Просит книгу жалоб. Продавщица орет на весь магазин, вызывая Аллу. Алла не идет. Дед с пивом нервничает, трубы-то горят. Я нервничаю, но не так сильно, как дед. Дед просит открыть вторую кассу. Кассирша стреляет бластерами из глаз. Дед замолкает. Знаток капусты требует Аллу. Кассирша снова орет.
Алла – тучная тетка с мелированными волосами и в фирменной зеленой жилетке – выходит из подсобки, показательно ударив дверью, знаменуя знатный словесный махач. На районе землетрясение. Я тяжело вздыхаю, смотря на свой сырок на ленте, дед вздыхает глубже, любитель капусты выдает лекцию о ценообразовании на капусту Алле. Алла вдыхает поглубже. Кассирша смотрит на Аллу и разводит руками. Любитель капусты снова требует жалобную книгу и картинно топает ногой. Алла орет. Любитель капусты не сдается. Алла, осыпая его проклятиями на эльфийском, уходит. Дед, осмелев, требует открыть вторую кассу, я присоединяюсь. Кассирша нервничает, мол, никого еще нет и вообще на дворе утро, отчего путь нам обоим в пешее эротическое.
Возвращается Алла, с максимальным презрением кидает на ленту какую-то тетрадку. Любитель капусты ликует, но не долго, требует ручку. Алла, осыпая его проклятия на отборном русском, снова уходит. Мне уже дико интересно. Дед начинает хвататься за сердце. Алла возвращается, кидает на ленту и ручку. Ручка скатывается и падает. Кассирша, не снимая свою задницу со стула, пытается поднять. Кряхтит. Достает. Швыряет ее в любителя капусты. Тот бухтит что-то под нос. Разобрать сложно. Предположим, что о несправедливости мира. Кассирша просит повторить. Любитель капусты игнорирует и уходит на стол для проверки покупок, чтоб изложить свое негодование в тексте. Кассирша требует убрать капусту с ленты и вернуть ее на место. Любитель капусты грозно хамит и угрожает Роспотребнадзором, поясняя, что не его это вообще дело. Мы с дедом, не выдержав, берем по кочану и несем на их штатное место. По возвращении пред нами оказывается бабка, которая знает, сколько стоит картошка.
И как после сего любить людей?
Дело было в роддоме, дело было страшное
Я уже второй год говорил о величии романа, который так и не сел писать, а пока собирал разные истории для небольших рассказов. Да-да, я так часто делал. Зачем далеко ходить, что-то выдумывать, ведь мои герои ходят под боком, только успевай записывать. Такая вот документальная проза людского дна.
– Со слов записано верно! – Я поставил точку и дал расписаться своей давней знакомой, что поведала мне социальную драму, место которой нашлось бы среди моих хтонических историй.
– Это еще зачем? – Она странно посмотрела на меня.
– У каждой истории должен быть автор.
– Но я же…
– Люди избегают правды, даже самой явной. Они выдумывают сказки, чтобы сбежать от реального мира, ведь придут три богатыря и всех спасут, но увы, лешие, кощеи и кикиморы среди нас. Иллюзорный мир рушится о скалы бушующей нестабильности. Отрезвляет ли их?
– Я не знаю! – Моя знакомая загадочно закатила глаза в мозг.
– Нет конечно. Когда рушится одна сказка, люди придумают новую, и так до бесконечности, пока баба-яга не окажется пред ликом очарованных и ударит метлой по лбу. И даже тогда они будут пытаться скрыться в своих влажных фантазиях. Что это? Наркотик надежды на лучшее? Этот мир слишком мрачен, чтобы верить во что-то хорошее. А посему ты помогаешь мне бить розовые очки очарованным до того, как это сделает сама жизнь. Может, будет от этого какой-то толк, хотя не точно.
– Я же только рассказала историю…
– Ну все же! – Я постучал указательным пальцем по листку и строго посмотрел в ее красивые карие глаза.
– Не буду! – надула губы моя собеседница.
– Так и запишем: «От подписи отказалась!» Значит, претензий на достоверность не имеешь.
– Как у вас, у писателей, все сложно!
– Люди бегут от принятия решений. Да-да. Все ждут, что кто-то придет и возьмет все на себя. Скажет, каков истинный путь. Отчего верят любому шарлатану, что нацепил на себя дорогой костюм и блещет обещаниями. Они готовы служить им верой и правдой. И чем дороже костюм, тем сильнее служба. И даже когда откровенный пиздеж вылезает наружу, они ноют, но продолжают верить новым обещаниям в светлое завтра. Завтра, которое наступит никогда. Тот, кто держит вожжи, управляет повозкой, а лошади лишь стоит бежать вперед, пока есть силы.
– Виталя, ты сейчас дуру из меня сделать хочешь, да?
– С чего ты взяла?
– Я ни черта не поняла из того, что ты сказал.
– Человек всегда находится в тюрьме своих предрассудков, которые заставляют его идти на поводу у надзирателей, спускающих всех собак на попытки перемахнуть через забор. В гонке за всеобщим одобрением ты теряешь себя. Ты становишься суммой навязанного, каждый раз вычитая оригинальность души. В
