как-то и сказал, что о тебе слышал по «Свободе»… С ума сойти можно! Из десятых рук информация.
Писатель подошёл к телефону и стал говорить по-русски. Что было редко.
На стене висела фотография Машки. Когда она была манекенщицей. Мало похожая на Машку. На актрису Голливуда 30-х годов. Ещё висел большой плакат с револьвером и картинка танка, советского Т–34. Машка называла писателя «бумажным солдатиком». Ему, наверное, было обидно, что его папа не стал крупным военачальником, генералом каким-нибудь. Впрочем, если бы отец его стал генералом, сын бы не был таким вот, как писатель, – защищающим советскую армию. Сын бы презирал генерала и закладывал бы его, как делали почти все их сыновья в перестроечной России. Отец никогда не писал писем писателю, и тот, видимо, этим мучился. Ему писала мама – невероятным таким почерком прилежной ученицы пятого класса. И у Машки и у писателя был конфликт с родителями. С той только разницей, что писатель хотел-таки доказать им, что он человек, а Машка… ей доказывать было некому. Мама любила её любой. Брат… он не оправдал надежд родственников и не стал гениальным кем-то или тем-то. Бабушка Машкина умерла. Тётя и дядя не были всё-таки очень близкими… Поэтому она и хотела доказать писателю: он заменил все авторитеты и критерии. Он был высшим мерилом для Маши…
Писателю звонила сестра Врагини. Толстая русская женщина, о которой говорили, что она мать Врагини. Ох, чего только ни говорили – «смерти скушно просто ждать / надо ж время коротать»[59].
– Слушай, я прямо сейчас не могу. У меня девушка. О'кей? – закончил разговор писатель.
Машка промолчала, но уже, уже в ней злость подступала. Он сказал, что у него не Машка, а девушка – какая-то другая, значит, решит сестра Врагини…
– Что ты уже насупилась, когти наготове?
– Зачем ты этой толстой бабе говоришь, что у тебя девушка? Тебе стыдно сказать, что у тебя я?
– Да какая разница?
– Такая, что мне, например, было бы неприятно узнать, что у тебя девушка… Это значит, что, когда я её встречу, она будет смотреть на меня уже иначе, уже скрывая будто бы от меня, что она знает о твоих девушках…
– Марья, какая ты зануда!
– Это ты – нечувствительный человек. Ещё называешь себя нервным животным! Тебе в голову даже такие мысли не приходят. Ты только болтаешь о лояльности, а на деле…
Они возились на матрасе, даже легли под одеяло. Но ничего не могло уже у них получиться. Ещё раз позвонила сестра Врагини. У неё там сидел какой-то советский литератор, желающий познакомиться с писателем, и писатель сказал, что сейчас выходит. Было восемь вечера. «Всё равно тебе на работу…» Машке надо было позже на работу, она думала уехать прямо от писателя, в десять вечера… А он сам уходил. К врагам Маши. «У всех должны быть родственники… Она мне как родственница», – сказал писатель о толстой сестре Врагини. «Это мы с тобой уже как родственники…» – подумала Маша.
Она ушла, зло хлопнув дверью. Она шла по улице и плакала. Большая девушка с глазами слёз, с трясущимися губами. «Он никогда не любил меня. Это я его любила, и люблю, и жду всегда, а он… Пусть этот советский литератор окажется жирной жабой, с сальными волосами и жирными мозгами. Жалким и глупым, как они и есть на самом деле!» Она остановилась у первого попавшегося на углу автомата и набрала номер писателя. Он ещё не успел уйти. Она не дала сказать ему и «алло», закричав всхлипывая: «I hate your guts[60]! Желаю, чтоб твоя проклятая книга не продалась! I hate your guts!» Она бросила телефонную трубку и пошла, рыдая, по Британской улице.
Часть вторая
Ветер рванул полы чёрного её пальто с разрезами аж до бёдер и, будто подставив ладонь под ягодицы, плавно повёл вперёд, подгоняя. Певица любила осень и дождь. Неудобную погоду. Тогда в городе можно было быть почти одной и днём. «Да, я тоже ношу чёрные одежды», – она увидела своё отражение в витрине с гигантским зеркалом, на бульваре Себастополь, за Монопри. Она напомнила себе обитателей дёз-Экуфф по пятницам: мужчин в чёрных пальто и шляпах, спешащих к синагоге, и ветер рвал их бороды и косички на висках, они придерживали шляпы; а коротковатые и широкие штанины их брюк трепыхались. Такое сравнение не могло прийти к русскому, живущему в СССР, – им не хватало иронии. «Все женщины „фин де сьекль в чёрном“, – правильно заметил Бродский. – Но, помимо этого, я принадлежу концу века тем, что читаю „Херальд Трибюн“ и „Либе“, слушаю радио „Москвы“ и Би-би-си, „Франс Интер“…» У неё был чёрный мужской зонт с набалдашником, и она играла им, как тростью, идя за фотографиями кота. «Мой кот даже не как кот. Он не такой, как в рекламах кошачьей еды, самой дорогой, „Шиба“, какой был у Врагини. Он дикий, мой кот, как и его хозяйка. Он ест сырые куриные печёнки! Он прекрасен, мой кот… противный писатель. Сволочи, я ещё устрою вам сладкую жизнь, буржуи проклятые!
– Everywhere signs gonna crash![61] – запела она довольно громко и зло, благо что прохожих почти не было. Она ругала всех и всё. Ей прислали рукопись обратно (милые издатели), отказав. В четвёртом издательстве.
Глядя на эту девушку во всём чёрном, вплоть до чулок, – и только как разломанная сургучовая печать – раскрытые красные губы, вихляющие красные туфли – вероятно, многие мужчины ощущали неловкость. Такая большая, такая уверенная, такая вся в чёрном… Наглая и слишком суровая её физиономия, с глазами, глядящими поверх мужчин, должно быть, отпугивала или настраивала против. Или же они просто хотели побыстрей пройти мимо. Но часто к ней приставали замызганные какие-нибудь арабы, маленькие мужчинки, junkie или полудурки, те, кому нечего было терять. Приглашающие в кабаки миллионеры – им тоже нечего было терять, потому что имели так много, что и не потеряешь… И потом, то в кабаке. Для скандала. Чтобы было что вспомнить – разбили тридцать бокалов, икры сожрали четыре кило, роз было куплено сто штук (больше у полек не было), певица пела на столе и давила шпильками пятисотки. Домой отнёс на руках bodyguard. Не певицу. Миллионера. Но… сейчас, сейчас – вон он, сидит, ждёт, чтобы носить! Должен же кто-то певицу носить на руках!
Она не стала смотреть фотографии в ателье, а выйдя, перешла бульвар и вошла в кафе – чтобы рассмотреть за пивом и сигаретой. Там,
