Константин Симонов
Завтра снова на фронт
ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ сдержал свое обещание: Артемьев двое суток крутился как белка в колесе, но роптать не приходилось — впереди маячил отъезд на фронт. Почти все, что он делал в предотъездные дни, он делал с ощущением, что это в последний раз: в последний раз подбирал материалы на доклад, в последний раз готовил все то, что Иван Алексеевич брал с собой в дорогу, и, может быть, даже в последний раз сегодня утром проспал два часа беспробудным сном на своей койке в адъютантской. Впереди оставались всего сутки, и теперь скорее всего удастся приклонить голову, уже когда сядешь в самолет. <….>
День был морозный и солнечный. Зима давно уже не радовала такой веселой погодой. Сводка тоже была обнадеживающая — и на Северном Дону, и на Северном Кавказе за последние сутки заняли целую кучу населенных пунктов, и продвижение продолжалось в хорошем темпе. В сводке этого еще не было, но по самым последним ночным данным на юге бои шли уже под Зимовниками.
В бронетанковом управлении, несмотря на ранний час, жизнь била ключом. По всему чувствовалось, что танкисты за последние месяцы подняли головы. Танковые и механизированные корпуса с самого начала ноябрьского наступления почти повсюду играли первую скрипку.
Когда он, забирая подготовленные для Ивана Алексеевича бумаги, слушал возбужденные разговоры танкистов, обсуждавших последние события на фронте, ему невольно вспомнились теперь уже далекие дни последних боев в далекой Монголии — наши танковые клинья, встретившиеся в тылу у японцев на маньчжурской границе, и последние смертельные судороги окруженной шестой японской армии. А на этой войне эти самые танки, эти БТ-пятые и БТ-седьмые, раздавившие тогда японцев, оказалось, годятся только чтобы умирать в них. Будь они трижды неладны! А хотя при чем тут они? Ведь уже тогда, после Халхин-Гола. за два года до этой войны, находились трезвые люди, говорившие про них, что эти танки — вчерашний день. Или, может быть, там, между собой, они говорили, а потом там, где повыше, молчали в тряпочку? Бывает и так…
Медленно спускаясь по лестнице, чтобы не разбередить ногу, которую он все-таки за последние дни натрудил беготней, Артемьев взял в сторону, чтобы пропустить торопливо сбегавшего вниз наголо бритого генерал-майора с черными танкистскими петлицами. И только уже пропустив, сзади увидев эту наголо бритую голову и упрямый крепкий затылок, понял, что этот генерал-майор — халхин-гольский герой Костя Климович, который в сорок первом погиб в окружении на Западном, потом ожил, опять, по слухам, погиб на Южном. А совсем недавно вдруг снова прошел по сводке как командир бригады, захватившей под Тацинской аэродром со ста немецкими самолетами.
— Костя! — окликнул Артемьев уже добежавшего до самого низа генерала. Окликнул, рассчитывая, что, если ошибся, генерал навряд ли отнесет это к себе.
Но генерал обернулся, и не только обернулся, а стремительно пошел вверх по лестнице навстречу Артемьеву, даже и не подумав о том, что он теперь генерал и что ему не положено откликаться на «Костю» и бегать вверх по лестницам навстречу младшим по званию. Это был Климович; он остался таким же, каким был, — так и не научился улыбаться при встречах, и поднимался навстречу Артемьеву с лицом серьезным к даже строгим; а радость, которую он испытывал, выражалась только в поспешности, с которой он шел. Они обнялись на середине лестницы.
— А я как раз только что шел и Халхин-Гол вспоминал, — сказал Артемьев.
— Нашел что вспоминать, — сказал Климович, коротко и жестко усмехнувшись. И было в этой жесткой усмешке ощущение целой вечности, отделявшей теперь их обоих от Халхин-Гола.
— А я вот вспомнил, — сказал Артемьев. — Вспомнил ваши БТ-седьмые и БТ-пятые.
— Вспоминаешь, потому что не горел в них, — сказал Климович. — А я в них трижды горел, пока на «тридцатьчетверку» пересел, потому и вспоминать не хочу.
— Наоборот, потому и вспоминается, что зло берет, — возразил Артемьев.
— А мне себя злить нечего, я и так злой, — сказал Климович. — Ну что мы стоим, спустимся?
Они пошли вниз по лестнице.
— Что хромаешь? — спросил Климович.
— Был ранен.
— А теперь что делаешь?
— После ранения временно в Генштабе, завтра еду на фронт.
Климович коротко кивнул головой:
— Ясно. На какую должность?
— На месте решится. Думаю, начальником штаба дивизии.
Климович снова коротко кивнул и повторил:
— Ясно.
— А ты как здесь? Только недавно в сводке читал, как твоя бригада к Тацинской вышла.
— К Тацинской вышла, а через неделю вся вышла… — сказал Климович. — Шесть машин в строю осталось. На переформирование послали.
— Наверно, обидно было, в разгар боев?.. — спросил Артемьев.
— Это что, только в газетах так пишут или у вас Генеральном штабе и в самом деле так думают?
— Что думают? — не поняв, переспросил Артемьев.
— А что командир бригады, когда у него из шестидесяти шесть танков осталось, обижается, если его на переформирование отправляют. Не знаю, может, и есть такие дураки, я к ним не принадлежу. Вот если бы у меня от бригады одно название, без танков, осталось, а мои личный состав все равно, без ума, в огонь, как пехоту, совали, вот тогда бы я обижался, что у меня начальники дураки и трусы, боятся истинные потери в технике кому надо доложить. Бывает и так.
— Ладно, будем считать, что отбрил. Учту на будущее, — улыбнувшись, сказал Артемьев.
— Да, представь себе, рад, — по-прежнему серьезно и страстно сказал Климович. — Рад, что своевременно вывел бригаду из боев; рад, что обстановка это позволила; рад, что трезвое решение приняли; рад, потому что, по правде говоря, еще много глупостей делаем. Сплошь и рядом видишь, как люди в общий котел победы и свои глупости суют, рассчитывают, что там все перекипит и не будет видно, кто чего положил.
Они уже сошли с лестницы и стояли теперь внизу в вестибюле, около круглого стола со стульями, за которым сейчас никто не сидел.
— Что, сядем? — предложил Климович н посмотрел на часы. — У меня двадцать минут есть. А у тебя?
— Сядем. Я вижу, ты в критическом настроении. А там, наверху, — Артемьев кивнул вверх, — в более радужном, чем ты.
— Вообще-то
