сказал Климович, — еще вопрос, кто же тогда на эти самолеты больше пожертвовал? Тот, кто деньги внес, или те, кто последние портки и платьишко за его кило муки, за стакан риса отдавал? Тьфу ты, думать не хочется. — Он сердито сплюнул и посмотрел на часы: — Надо ехать, на поезд опоздаю.
Они вышли на улицу. Солнце светило вовсю. После полутемного вестибюля даже резало глаза. Климович, прикрывшись рукой, высматривал машину. Высмотрел и махнул, чтобы подъезжала.
— Ах, танки, танки! — воскликнул он. — Если бы нам в сорок первом году эти танки! Перед теми, кто делает их, — шапки с голов, а тем из нас, кто такие машины без рассудка губит в первом бою, — палкой по роже!
Они спустились с крыльца на несколько ступенек. Артемьев заторопился и, неловко поставив раненую ногу, охнул.
— Не рано ли на фронт собрался? — вскинул на него глаза Климович.
— Хочу, терпенья нет, — сказал Артемьев.
— Да. это верно, — сказал Климович, — время такое, что не соскучишься. Откровенно говоря, я первые два дня наступления, когда румын расшвыряли и дальше пошли, была, конечна, радость, но все же не такая. А когда на третий день немецкую одиннадцатую танковую встретили да с ходу жахнули по ней так, что она за сутки на тридцать километров отскочила, а потом пошли по немецким тылам крошить — тут уж. как говорится, полное счастье было. Хочешь — веришь, хочешь — нет, а у меня один комбат умирал, а смеялся. Вспомнил перед смертью, как со своими танками на аэродром ворвался, а немцы из землянок, летчики, без порток, врассыпную… В груди два осколка, а он смеется. А потом кровь горлом хлынула — и все. Ну, ладно, воюй. Будь жив по возможности, а придется помирать — не плачь. Пусть немцы плачут, теперь их время плакать подходит…
Они обнялись. Климович сел в машину и, закрывая дверцу, прощально махнул рукой.
— Верхнее место себе взял, теперь спать буду до самой Казани, за всю войну сразу!
«Прав, — подумал Артемьев, глядя вслед отъехавшей машине Климовича и садясь в свою. — Прав. Разве мы знали самих себя раньше, до войны, так, как знаем теперь? И то. что мы с ним оба воевали на Халхин-Голе и нам казалось тогда, что это война, не меняет дела. Нет, это была еще не война! Когда тебя могут убить — это еще не война, а вот теперь, когда хотят убить весь твой народ, убить или сделать рабами, когда даже нет сил представить себе, что будет, если не ваша возьмет, — вот теперь это действительно война!»
— Куда? — спросил шофер, подождав, но так и не дождавшись от задумавшегося подполковника приказания, куда ехать.
— В «Красную звезду».
Поднявшись на третий этаж тесного старого дома в глубине одного из дворов Малой Дмитровки, Артемьев открыл обитую черным дерматином дверь с дощечкой «Редактор» и оказался в крошечной комнатке два на два метра. Сидевшая за секретарским столом кругленькая, толстенькая, с ямочками на щеках молодая женщина была до того невоенного вида, что месяц назад, в первый раз приехав сюда с пакетом, Артемьев решил, что попал куда-то не туда.
— Пакет дивизионному комиссару, — сказал Артемьев.
— Будет через десять минут, машина за ним пошла, — сказала женщина с ямочками и, зевнув, подперла щеку рукой. — Опять до семи утра номер выпускали, сил нет, как спать хочется… А вы у себя до скольких сидите?
— До третьих петухов, а то и позже, — сказал Артемьев и посмотрел на часы. <…>
— Говорят, что от бессонницы худеют. — огорченно сказала женщина с ямочками, — а я, наоборот, толстею. Неужели мы опять когда-нибудь так спать будем, как до войны спали? Я позавчера днем уронила голову на стол и заснула. И знаете, что приснилось? Что сплю…
Из кабинета редактора вышел усатый пожилой человек в очках, в расстегнутой меховой телогрейке поверх гимнастерки.
— Слушайте, товарищ Доброва, — не обращая внимания на Артемьева, обратился он к женщине с ямочками. — Оправдайте вашу добрую фамилию, дозвонитесь мне до Свердловска, а то у меня ничего не выходит… — И он протянул женщине бумажку с записанным ней телефоном.
— Хорошо, товарищ Лопатин, только имейте в виду — там разница во времени…
— Имею, имею, все имею… Дозвонитесь, ради бога.
— Здравствуйте, Василий Николаевич, — сказал Артемьев.
— А вас и не заметил, — сказал Лопатин, протягивая ему руку. — Жене дозвониться, оказывается, целое дело. А завтра опять на фронт. Редактор разрешил с его аппарата звонить.
— Ничего, подожду. Вы мне старшую дайте… — басом кричала в телефон женщина с ямочками.
— К редактору? — спросил Лопатин.
— Да. Начальство пакет прислало.
— Уж не мое ли там сочинение? — спросил Лопатин.
— А этого мне знать не положено.
— Слушайте, — строго сказала женщина с ямочками, закрывая рукой трубку, — если хотите, чтобы я дозвонилась, не сидите у меня на голове, ладно?
— Ладно, мы в коридоре походим, покурим, — поспешно сказал Лопатин. — Вы только дозвонитесь.
Они вышли в узкий коридор.
— Закуривайте, — сказал Артемьев, вытаскивая коробку «Казбека».
— Нет, я окончательно на махорку перешел, — сказал Лопатин и, присев на подоконник, вытащил из кармана коробку из-под монпансье, в ней лежали махорка и уже нарезанные кусочки газеты.
— Что. в свою родную «Красную звезду» крутите? — улыбнувшись, спросил Артемьев.
— Не разбираю, во что придется, — ответил Лопатин, быстро свертывая толстую самокрутку желтыми от махорки пальцами.
Он закашлялся и сунул самокрутку под рыжие прокуренные усы.
— Дайте прикурить.
Артемьеву еще месяц назад, когда он здесь же, в редакции, столкнулся с Лопатиным, бросилась в глаза решительная перемена а его внешности и повадках. Когда-то, на Халхин-Голе, он казался человеком из другого мира, случайно, по ошибке попавшим на войну. На этой войне он выглядел совсем по-другому. Ему. очевидно, было уже близко к пятидесяти, и он еще больше ссутулился, чем там, на Халхин-Голе, но даже эта сутулость была у него теперь какая-то дюжая, крепкая. По всему чувствовалось, человек, что называется, вжился в войну. Гимнастерка под меховым жилетом была у него старая, застиранная, но с чистым подворотничком, лицо загорелое, даже задубелое, а рыжие прокуренные усы вообще делали его похожим на пришедшего из запаса старого солдата…
— Как здоровье,
