Гейм.
Вид у юного аристократа был плачевный – куцая не по росту коричневая шинель тодтовца, огромные ботинки и зеленая солдатская пилотка, для тепла отвернутая краями на уши.
– Боже, на что ты похож! – воскликнула Людмила. Она встала и протянула Гейму руку, которую тот поцеловал, элегантно изогнувшись. – Все-таки, значит, ты выбрал это?
– Как видите. – Он вздохнул и показал нашитую на левом рукаве пониже локтя черную полоску с белыми готическими буквами: «Deutscher Volkssturm – Wehrmacht», отдал честь и попытался щелкнуть каблуками своих гигантских штиблет. – Фольксштурмист второго призыва Гейм – по приказанию!.. Вот так-то, моя дорогая. Как говорится, из двух зол… Здесь хоть есть некоторые шансы – нас все-таки отправляют на Западный. А вы куда перебазируетесь? И что вы вообще делаете в Мюнхене?
– Я, вероятно, буду здесь жить… а сейчас еду к одной родственнице – в Вену.
– Ах, Вена, – опять вздохнул Гейм. – Какой это был сказочный город до аншлюса! Однако вы совершенно замерзли, пойдемте, я угощу вас так называемым эрзац-глинтвейном, разумеется безалкогольным.
Он поднял ее чемоданчик и вкрадчивым движением взял Людмилу под руку.
– Еще вчера я был счастливым обладателем целой бутылки коньяка, – сказал он. – Но перед посадкой в эшелон, во время проверки личного имущества, наш группенфюрер заглянул ко мне в рюкзак и, хотя бутылка была тщательно завернута, все же ее обнаружил. В таких случаях солдату остается только предложить начальству угощение. Словом, коньяка у меня больше нет, а группенфюрер теперь со мной на «ты».
– Но Джонни! Если ты пьешь коньяк с генералами, неужели тебе не могли по знакомству выдать хотя бы приличные сапоги? Потому что штиблеты у тебя совершенно как у Чарли Чаплина.
– Дорогая, вы заблуждаетесь. Группенфюрер в фольксштурме – это отнюдь не то, что в войсках СС. У нас группенфюрером зовется командир группы численностью до девяти человек.
– Ах вот что. Я думала, ты вращаешься в высших сферах.
– Нет, с некоторых пор стараюсь их избегать.
– Это и есть ваш поезд? – спросила она, увидев за немытыми окнами вагона несколько унылых физиономий.
– Да, целый эшелон старичья. Торчим тут уже пять часов, всем на потеху… Знаете, Трудхен, единственное, что меня отчасти примиряет с баюварами, – это чувство юмора. Берлинцы, конечно, тоже за словом в карман не лезут, но уж если выскажется мюнхенец… Сейчас я вам покажу, как аборигены отреагировали на появление нашего «народного» воинства… выразив заодно и свое отношение к разговорам насчет нового чудо-оружия, с помощью которого доктор Геббельс хочет ко дню рождения фюрера разом покончить с армиями противника как на Западе, так и на Востоке. Сейчас увидите – это, кажется, тот вагон…
Дойдя до следующего вагона, он остановился и сделал приглашающий жест. Людмила не смогла удержаться от смеха: на зеленой стенке были ясно видны следы крупной и плохо стертой надписи мелом: «Statt neue Waffen – alte Affen»[28].
– Ну как? – спросил Гейм. – По-моему, это великолепно – суметь в пяти словах так исчерпывающе охарактеризовать наше положение. И при этом, заметьте, автор ничего не преувеличивает: большинство моих товарищей по оружию начинало свой боевой путь еще под Верденом. Видели бы вы этих мафусаилов! Пока я являюсь самой молодой обезьяной в эшелоне, но говорят, что на месте нас усилят пополнением из школьников. И может быть, даже школьниц, что было бы еще приятнее. Согласитесь, только фюреру могла прийти столь гениальная идея – сочетать юную отвагу с мудростью старцев…
– Ты поосторожнее, – негромко сказала Людмила, – у баварцев есть чувство юмора, согласна, но среди шпиков может случайно оказаться и не баварец…
Болтая, они дошли до киоска, где продавали согревающие напитки, и стали в длинную очередь.
– Как поживает Гудрун? – спросила Людмила, вспомнив лагерную приятельницу Гейма.
– Поживает – это не совсем то слово, я бы сказал, – ответил он. – Но вообще, надеюсь, с ней все в порядке. Она ведь даже не успела особенно нагрешить – по нынешним-то масштабам!
– Не понимаю. Где она?
– Кто может сказать это с уверенностью? – Гейм пожал плечами. – В раю, надо полагать. Она погибла в ноябре – ну да, ровно через две недели после вашего визита в лагерь. Вы же слышали, был террористический налет на Аугсбург – потом даже Геббельс приезжал.
– Бедная девочка… Не зря, выходит, она так боялась. Что – весь лагерь разбомбили?
– Нет, лагерь цел. Дело в том, что она в тот вечер была у меня на Катариненгассе и мы пошли в бункер. А бункер получил прямое попадание. Ну, некоторым удалось выбраться наружу, в том числе и нам, и наверху ее убило у меня на глазах…
Они едва успели выпить по стакану «глинтвейна», по вкусу похожего на горячий морс, как радио объявило о прибытии венского поезда, и в толпе ожидающих началось смятение. Гейм подхватил чемоданчик, и они тоже побежали. «Внимание, внимание, – хрипло каркал громкоговоритель под сводами вокзала, – скорый поезд Штутгарт – Вена прибывает на седьмую платформу, отъезжающим приготовить проездные документы…»
Длинные коричневые пульманы уже катились вдоль перрона, плавно замедляя ход. У дверей сразу образовалась свалка.
– Придется подождать, – сказал Гейм, – сейчас вас просто затопчут. Пока попрощаемся, Трудхен.
– Всего доброго, Джонни, – сказала Людмила. – Желаю тебе всего самого доброго и постарайся дожить до конца войны…
– Это, боюсь, будет не так просто, но я постараюсь, – заверил он. – Хотя бы ради того, чтобы уехать из этого сумасшедшего дома, этой проклятой взбесившейся Европы. К счастью, у меня есть родственники в Соединенных Штатах и даже, кажется, в Аргентине. Ну, идемте, я вам помогу забраться в Ноев ковчег…
Очутившись наконец в тамбуре, Людмила помахала Гейму рукой, получила в ответ меланхоличный воздушный поцелуй, и бравый фольксштурмист медленно поплыл назад вместе с перроном. Прижав к груди чемоданчик, Людмила стала пробираться в коридор, со страхом думая о предстоящем путешествии.
Скорым штутгартский поезд был лишь номинально – он то и дело останавливался, иногда подолгу простаивая на перегонах. Пассажиры, в большинстве военные, относились к этому философски, видно было, что они уже давно разучились спешить куда бы то ни было. Они ели, пили, удушливо воняли эрзац-сигаретами, рассказывали бородатые анекдоты про Геббельса. Людмила до полуночи простояла в коридоре, едва держась на ногах от духоты и усталости; потом какой-то подвыпивший артиллерист начал громко поносить своих камрадов, чьи свинячьи зады благополучно нежатся на мягком, тогда как за дверью купе торчит молодая женщина в трауре – явно вдова солдата. Камрады расчувствовались, освободили место и даже предложили угощение, от которого Людмила отказалась.
Утром была пересадка в Вене. Поезд на Прагу уходил с другого вокзала через несколько часов, Людмила сдала чемоданчик на хранение и вышла пройтись. Было довольно
