ведут взрывные работы. И словацкая армия давно отвоевала у Польши свои северные Кисуцы с Явориной…
Розита села, потушила окурок о ствол дерева. Легла прямо на дорожке, заросшей травой, руки закинула за голову. Мартин поколебался, но все-таки сел рядом. Она неторопливым жестом сунула ему руку под рубашку, расстегнутую на груди.
— Слушай, как-то не годится. В лесу, за деньги…
— Никаких денег! — возразила Розита, не выпуская из зубов травинку. — Может, ты мне с самого начала понравился. Может, ты был лучше всех.
— Почему это — был?
— А я, может, уеду отсюда, — не сразу ответила Розита. — Разонравилось мне тут. Может, лучше убраться отсюда, понимаешь? — Она покосилась на него краем глаза. — Теперь меня тут все раздражает. Коровьи лепешки на дороге, вонючие бабы, кукареку петухов в четыре утра, прожорливая Ружа… И бог знает почему-то еще эти, в черных мундирах, в сапогах. Пока была здесь Эстер, еще куда ни шло; а Куличок — дубина, всего три дня командует, и уже мне опротивел. Нет, уехать, да сразу — понимаешь?
Розита помолчала.
— Я ведь еще не так стара. Скажи-ка: я тебе кажусь старой?
Она расстегнула три пуговички своей блузки, блеснула на солнце золотенькая бретелька. Вцепившись в густую черную поросль на груди Мартина, она неумолимо тянула его на себя.
— Вот умора! — вдруг рассмеялась она. — Обычно бывает наоборот, не привыкла я, чтоб партнеры ломались… Может, это в последний раз, — добавила она тихо, совсем другим тоном и отпустила его.
Коснулась его виска — но так, чтоб это не было похоже на ласку. Провела пальцами по его губам — ее пальцы пахли грибом и сигаретой. Мартин вдруг увидел, что у нее красивые глаза.
— Глаза у тебя, как у благородного зверя, — сказал он. — Такие естественные и равнодушные, отдельные от души. Красивые — как бы сами по себе. Не такие, какие бывают у женщин, когда они говорят о любви.
— А кто тут говорит о любви? — Она рывком притянула его на себя.
Потом они вместе прошли часть дороги. Розита, казалось Мартину, становилась все беспокойнее.
— Ты еще пойдешь к нам? Я думала, не пойдешь. Раз ваши не пришли. — Она помолчала. — Я-то мечтала, когда-нибудь выйдет так, словно у нас с тобой свиданье в лесу…
— Я пить хочу, как верблюд. И есть тоже.
— Я не пойду с тобой. Это может не понравиться Куличку. Приду позднее, вроде мы и не виделись.
Она смотрела, как он уходит, стояла неподвижно, опустив руки, и не отрываясь смотрела ему в спину. Потом вынула из кармана в юбке сигарету, не глядя стала прикуривать, не замечая, что ломает спичку за спичкой.
В трактире, как всегда, было темновато. Сначала Мартин разглядел лишь неясные силуэты немногих посетителей. Юрай Питоняк сидел на своем обычном месте, положив рядом с пивной кружкой свою черную, усаженную бляхами, шляпу. На нем была праздничная, с красной вышивкой, рубашка, суконные расшитые штаны с двойной ширины поясом, на ногах — «дипломатки». За угловым столом сидел над пустой кружкой Адольфек, уставившись в пространство. С той поры как от Бородача ушла жена, Адольфек по видимости ничем не отличался от других людей. Только никто больше не слышал, чтоб он бывал веселым. Изменился и его внешний облик: он перестал бриться, на щеках выросла реденькая, венчиком, бородка, под носом выбилась подковка усов.
Шимен Сидро, на лавке у стены, сосредоточенно латал свою куртку, склонив к плечу курчавую голову. Колечко пейса торчало у его виска. Со двора доносились размеренные звенящие удары топора: управляющий заведением колол сосновые поленья.
— Наступлю на выю твою и стану немного выше, — внезапно промолвил Адольфек, не смущаясь отсутствием слушателей. — Но если наступить на выю десятерым — достигну ли неба? Кто возвысился, будет унижен, рек господь. Угости пивом нуждающегося, — тем же тоном продолжал он, сохраняя неподвижность, и только по направлению его взгляда Мартин понял, что воззвание адресовано Питоняку.
Ружа решила зажечь лампу. Проходя мимо Мартина, сердечно шлепнула его по спине в знак приветствия. Взобралась на стул, на цыпочки поднялась, на ее толстых красных икрах заиграли мышцы. Зажгла горелку, все на секунду прищурились, ослепленные светом.
— Где же ты нынче оставил татаровцев? — кинула Ружа Мартину.
Слезла со стула, у стойки ножом срезала пену с одной кружки на другую, кружку долила — для Адольфека.
— Не знаю, почему их до сих пор нет, — ответил Мартин. — Пожалуй, еще придут.
Удары топора смолкли. В распивочную вошел Куличок, управляющий. Его рассеянный взгляд обежал посетителей, остановился на Шимене.
— Это что за порядки?! — Куличок подбоченился. — Пан работник тут шьет себе, когда хозяин с дровами бьется! Ты что, не мог сразу выйти? Чтоб мне этого больше не было! Марш к дровам!
Шимен поднял на него свои красивые, темно-меланхолические семитские глаза — казалось, он не совсем всерьез принимает нового шефа. Он не спеша пошел в свою каморку со входом со двора, положил на место куртку и лишь после этого отправился к колоде, в которую был воткнут колун. А управляющий стал бесцельно слоняться по распивочной, глухо, про себя, бормоча ругательства — досадовал, зачем взялся дрова колоть, ведь посетители наверняка смекнули, что это инерция после верховного владычества Эстер.
Керосиновая лампа вдруг громко фукнула и погасла. Секунды три длилось ошеломленное молчание.
— Кто-то помрет, — в полном мраке произнес Куличок.
Он стал на ощупь шарить в ящике, нашел наконец спички, с их помощью — свечу.
— Руженка, что же ты не накачала лампу как следует?
— А там было довольно, — возразила Ружа, влезая на стул; вскоре зажегся свет.
А тишина все длилась. Только во дворе застучал колун в руках Шимена.
— Алчность охватила мир. Жажда крови и продажная глупость. Брат уже не знает брата, и лихоимцы ползают во мраке, вымаливая благосклонность царей. Но что это за цари, если они только притесняют подданных и за Иудины сребреники скупают души?
— Пиво Адольфеку, — сказал Мартин, а беспокойство, гнездящееся у него где-то в темени, не проходило.
Со двора доносились равномерные глухие удары колуна. Мартин, сам не зная зачем, стал их считать. Насчитал двадцать семь; после этого они прекратились.
— Я думал, Шимен будет играть, — произнес он негромко, только чтоб нарушить это долгое, как после разгрома на Белой Горе[89], молчание.
— Если он управился с работой, которую я ему поручил, пускай играет, — рассудил управляющий; он открыл окно во двор, крикнул отдыхающему работнику. — Если ты все переделал, иди сюда, играть будешь!
На дворе валялось еще несколько толстых поленьев, но Шимен довольно охотно всадил колун в колоду и вошел внутрь.
Явилась Розита, танцующей походкой пересекла распивочную, на Мартина и не
